Учёные уже долгое время спорят о том, стало ли по ходу истории в мире меньше войн и насилия, к чему склонны люди — к сотрудничеству или соперничеству, к эгоизму или альтруизму. Специалист в области клиометрики и клиодинамики, автор книг «Конец времён. Элиты, контрэлиты и путь к распаду государства» и «Историческая динамика: как возникают и рушатся государства» Пётр Турчин прослеживает зигзагообразный путь человеческих обществ, предлагает новую теорию социальной эволюции, а заодно критикует теории Докинза и Пинкера, опровергает миф о «благородном дикаре» и… даёт надежду на лучшее будущее.

ГЛАВА 1

ЗАГАДКА УЛЬТРАСОЦИАЛЬНОСТИ: ОТ ГЁБЕКЛИ-ТЕПЕ ДО МЕЖДУНАРОДНОЙ КОСМИЧЕСКОЙ СТАНЦИИ

Международная космическая станция совершенно не похожа на привычные нам летательные аппараты; она скорее напоминает собор, парящий в открытом космосе. Поразительно, что столь громоздкая конструкция вообще смогла подняться в небо.

МКС — это невероятный результат того, чему люди научились совсем недавно. Разумеется, при её создании были использованы сотни технологий, которые вызвали бы изумление у величайших учёных прошлого столетия. Но по-настоящему удивительно то, что этот проект доказывает: люди способны к сотрудничеству в поистине огромных масштабах.

В самом широком смысле свой вклад в этот проект внесли сотни миллионов людей, включая нас с вами. Ведь небольшая часть налогов, которые мы платим, идёт на то, чтобы МКС продолжала развиваться и функционировать. Сколько людей непосредственно участвовало в её строительстве? Точных данных нет, но мы можем произвести приблизительный подсчёт.

Общая стоимость станции составляет около 150 миллиардов долларов. Если разделить эту сумму на 50 тысяч долларов (медианный годовой доход американского работника), то получится, что на создание и эксплуатацию станции потребовалось более 3 миллионов человеко-лет.

Лишь немногие посвятили этому проекту годы жизни. Большинство же потратили лишь несколько недель или месяцев. А значит, людей, участвовавших в создании МКС, было гораздо больше, чем 3 миллиона.

Три миллиона — это примерно население таких стран, как Армения или Уругвай. Однако создатели станции и работающие на ней астронавты — выходцы не из одной страны. МКС — это совместный проект, в котором участвовали 15 государств. Её строили люди со всего мира, причём ключевую роль сыграли две страны, ещё недавно бывшие противниками в Холодной войне.

«С тех пор как 50 лет назад начались полёты человека в космос, астронавты не перестают поражаться тому, какой мирной, красивой и хрупкой выглядит Земля с орбиты, — писал астронавт МКС Рон Гаран в своём блоге Fragile Oasis. — Глядя вниз, мы осознаём, что все вместе путешествуем по Вселенной на космическом корабле под названием Земля, что мы связаны друг с другом, что мы в одной лодке и что все мы — одна семья». Разумеется, это оптимистичный взгляд; реальность здесь, на Земле, куда суровее. По-прежнему идут войны, уносящие тысячи жизней.

Некоторые границы видны из космоса. Граница между Индией и Пакистаном освещена прожекторами, которые Индия использует, чтобы предотвратить проникновение террористов и контрабандистов, перевозящих оружие. Это отрезвляющее напоминание о том, что конфликт вокруг Кашмира (ставший причиной 4 крупных войн и ежегодно уносящий десятки жизней) так и не был урегулирован.

Как остановить войны и покончить со страданиями и нищетой? «Ответ довольно прост: нужно просто что-то делать, — предлагает Гаран в своём блоге. — Мировые проблемы сводятся к тому, как каждый из нас лично на них реагирует. Иными словами, в какой мере каждый человек готов внести свой вклад в позитивные перемены — малые или значительные?».

В благих намерениях Гарана сомневаться не приходится. Но, к сожалению, предложенный им подход не работает.

Сложные задачи — такие как построение мирного, процветающего и справедливого общества — не под силу решить отдельным людям. Единственный способ покончить с насилием и нищетой — это действовать сообща. Другими словами, решение кроется в сотрудничестве.

Мы часто сетуем на то, что людям не хватает единства, однако на деле человечество демонстрирует поразительную способность к сотрудничеству. В этом мы превосходим всех остальных обитателей планеты. Пример МКС наглядно показывает, чего мы достигли. И здесь кроется загадка, ведь согласно общепринятым эволюционным теориям, мы не должны быть способны к столь масштабному сотрудничеству. У нас не должно быть ни предпосылок для этого, ни способности столь быстро развить подобный навык.

***

Это книга об ультрасоциальности — способности людей сотрудничать в огромных группах, состоящих из не знакомых друг с другом индивидов. МКС — самый яркий и впечатляющий пример масштабного международного сотрудничества. Но существуют и другие примеры. К ним относится ЦЕРН. Нельзя не упомянуть и ООН. Среди величайших достижений ООН — борьба с голодом и укрепление продовольственной безопасности, помощь беженцам, защита детей, отстаивание прав женщин и борьба с эпидемиями. Миротворческие операции ООН порой терпят неудачу (как это случилось в Сребренице в 1995 году). Однако прекращение гражданской войны — задача невероятно сложная; к тому же не стоит забывать об успехах ООН, например, в Сальвадоре и Гватемале.

Для того чтобы покончить с войнами, необходимо сотрудничество в поистине глобальном масштабе. Ведь мир — это не просто отсутствие войны; его поддержание требует активных усилий. Конфликты, неизбежно возникающие между государствами, должны разрешаться без человеческих жертв. Тех, кто на международной арене преследует свои цели с помощью насилия, необходимо сдерживать (при необходимости силой), однако единственный способ действительно искоренить войну заключается в сотрудничестве людей, принадлежащих к разным национальностям, исповедующих разные религии и придерживающихся различных политических взглядов.

Тем не менее, наладить такое сотрудничество невероятно сложно, а сохранить его — ещё сложнее. Взять хотя бы МКС. То, что эта станция вообще была создана и выведена на орбиту, — настоящее чудо.

В 1993 году в Конгрессе США едва не приняли законопроект о закрытии программы МКС; для этого не хватило всего 1 голоса.

В 1991 году Советский Союз распался на 15 независимых государств, одним из которых стала Российская Федерация. На этом процесс социальной дезинтеграции не закончился. Экономика России сократилась вдвое. На Кавказе вспыхнула кровопролитная война, вызванная стремлением к отделению по этническому признаку. На улицах Москвы столкнулись сторонники парламента и президента, а танки вели огонь по Белому дому. Если бы эта тенденция продолжилась, Россия могла бы превратиться в несостоявшееся государство. Это означало бы и конец проекта МКС, поскольку был бы утрачен важнейший опыт и технические наработки, полученные при создании предшественницы МКС — орбитальной станции «Мир». Такова проблема масштабного сотрудничества: всегда существует риск, что всё может рухнуть и закончиться катастрофой.

***

На протяжении большей части своей эволюционной истории люди жили в небольших сообществах охотников и собирателей. До появления сельского хозяйства они тесно взаимодействовали с несколькими десятками соплеменников из своей группы. Эти группы, в свою очередь, входили в состав «племён» — объединений людей, говорящих на одном языке, разделяющих общую культуру и связанных чувством общности. Такие племена обычно насчитывали несколько сотен, максимум — несколько тысяч человек. В подобных малых сообществах все знали друг друга (хоть и не всегда лично).

Сегодня мы живём в огромных обществах, состоящих из миллионов людей, большинство из которых — совершенно незнакомые нам лица. Мы часто забываем, насколько сильно зависим от незнакомых людей. Мы рассчитываем на то, что сможем купить продукты в местном супермаркете, но они попадают туда лишь благодаря слаженным действиям множества людей, которых мы никогда не узнаем лично, но которые производят, перевозят и продают нам эти товары. Одежда, которую мы носим, прибывает из таких далёких стран, как Вьетнам и Бангладеш. А если вы заболеете в незнакомом городе, то можете быть уверены: незнакомые вам врачи в отделении неотложной помощи сделают всё возможное, чтобы спасти вам жизнь.

Эта удивительная способность к сотрудничеству в больших группах возникла совсем недавно. Сотрудничество в подлинно глобальном масштабе началось лишь в 1945 году, когда была создана Организация Объединенных Наций, призванная предотвратить новую мировую войну.

Как и Сила в «Звёздных войнах», сотрудничество имеет свою тёмную сторону, но у нас ещё будет возможность обсудить это позже. Пока же я хотел бы сосредоточиться на его созидательной силе. Давайте проследим, как зарождалась ультрасоциальность, обратившись к памятникам, которые она нам оставила.

Возьмём знаменитые средневековые соборы Северной Франции. По своим размерам самым впечатляющим готическим собором является собор Нотр-Дам в Амьене, расположенный в столице провинции Пикардия, к северу от Парижа. Амьенский собор, сопоставимый по весу с небоскрёбом Эмпайр-стейт-билдинг, — это самый высокий из полностью завершённых готических храмов (соперничать с ним может лишь недостроенный собор в Бове, который был настолько высок, что неоднократно обрушивался в процессе возведения и так и не был закончен).

Почему он был построен? Не по приказу короля. Он появился благодаря совместным усилиям жителей Амьена и Пикардии. Разумеется, непосредственно строительством занимались бригады профессионалов: инженеры, каменщики, скульпторы и стекольщики. Церковные власти осуществляли надзор за рабочими. Городские верхи — олигархия купцов и промышленников — предоставляли дополнительные средства. Третьим источником финансирования было местное дворянство: аристократы делали денежные взносы и упоминали собор в своих завещаниях. Наконец, простой люд участвовал в периодических сборах средств, организованных духовенством. Как отмечает историк средневекового искусства Стивен Мюррей в своей книге «Амьенский Нотр-Дам», поддержка со стороны горожан, должно быть, была весьма значительной, поскольку многие витражи были подарены именно ими (хотя до наших дней сохранились лишь немногие из них).

Там, где собор сохранил большую часть своих первоначальных витражей — например, в Шартре, — мы можем совершить своего рода экскурсию по средневековому французскому обществу. Один витраж был подарен святым Людовиком, королём Франции (Людовиком IX). Несколько витражей преподнесли рыцари: Пьер де Куртене, Рауль де Куртене, Жюльен де Кастильон и Амори де Монфор. Кроме того, множество витражей было оплачено гильдиями. Эти витражи посвящались святым покровителям гильдий, и на них часто изображали самих дарителей за работой. Даже простые рабочие, сумевшие каким-то образом объединить свои скудные средства, пожертвовали витраж, посвящённый Адаму — тому, кто «первым возделывал землю в поте лица своего».

Возведение готического собора — грандиозная задача. Поколения, начинавшие эти проекты, не доживали до их завершения. В некоторых случаях строительство растягивалось на 2—3 столетия. Даже соборы, возведённые относительно быстро — например, в Амьене и Шартре, — требовали 50 лет практически непрерывной работы.

Можно ли выразить в цифрах масштаб сотрудничества, необходимого для постройки готического собора? Историк архитектуры Джон Джеймс подсчитал, что одновременно на стройке трудилось около 300 человек. Умножив это число на 50 лет, мы получим 15 000 человеко-лет (сравните это с 3 миллионами человеко-лет, затраченными на создание МКС, — разница в 200 раз!)

Ещё один способ оценить масштаб сотрудничества — посмотреть, сколько людей внесли средства на строительство собора. По данным Мюррея, население Амьена составляло 20 000 человек. Пикардия была одной из самых густонаселённых провинций средневековой Франции: там проживало более 2 миллионов человек. Пикардийцы питали особую страсть к возведению соборов (соборы в Санлисе, Лане и Бове). Строительство каждого из них наверняка спонсировали сотни тысяч человек. Для сравнения: суммарное население США, России, ЕС, Японии и Канады — стран, чьи налоговые поступления финансировали МКС, — составляет чуть более 1 миллиарда человек. Впечатляющий разрыв, не правда ли?

Заглянем ещё глубже в прошлое. Одним из самых грандиозных сооружений императорского Рима был Колизей; его строительство обошлось в 30 миллионов сестерциев. Эта огромная сумма (равная годовому жалованью 25 000 легионеров) была получена императором Веспасианом в результате разграбления Иерусалима в 70 году н.э. во время подавления Иудейского восстания. 12 тысяч рабов трудились над возведением здания 8 лет, что даёт нам 100 000 человеко-лет.

Заглянув ещё дальше, мы имеем египетские пирамиды. Археолог Марк Ленер подсчитал, что на строительство Великой пирамиды в Гизе, возведённой в XXVI веке до н.э., ушло 400 000 человеко-лет.

Наконец, мы подходим к старейшему из известных образцов монументальной архитектуры. Гёбекли-Тепе — это холм на юго-востоке Турции, недалеко от границы с Сирией. 11 тысяч лет назад люди, населявшие эти земли, вырубали из камня огромные Т-образные столбы (похожие на монолиты британского Стоунхенджа) весом от 20 до 50 тонн. Эти монолиты украшали пиктограммами и резными изображениями животных, а затем устанавливали внутри каменных ограждений круглой формы, создавая тем самым древнейшие храмы в мире. Поразительно в этом ритуальном комплексе, насчитывающем около 20 подобных сооружений, то, что он был возведён людьми, знавшими лишь охоту и собирательство.

Каков был масштаб сотрудничества, необходимого для строительства храма в Гёбекли-Тепе? Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо спросить: для чего предназначался Гёбекли-Тепе?

Как и создатели Стоунхенджа, люди, построившие Гёбекли-Тепе, не оставили письменных свидетельств. Однако, как пишет антрополог из Оксфорда Харви Уайтхаус, «это был чрезвычайно важный ритуальный центр — не постоянное поселение, а священное место, где люди собирались в особые периоды». «Жители Гёбекли» не жили на самом холме или в непосредственной близости от него; они приходили туда из множества полупостоянных поселений, разбросанных по обширной территории — некоторые преодолевали путь в 100—200 километров.

Строители Гёбекли-Тепе вырубали Т-образные столбы прямо в склоне холма, затем транспортировали их к месту строительства и устанавливали в тщательно выкопанные прямоугольные ямы. Типичный храм насчитывает дюжину Т-образных столбов: два самых крупных стоят в центре, а остальные окружают их.

Когда строительные работы завершались, начиналось самое интересное. Жители Гёбекли устраивали пиры с жареным мясом газелей и туров, запивая его большим количеством пива.

В ходе раскопок археологи обнаружили множество обожжённых костей. Они также нашли немало крупных ёмкостей из известняка — бочкообразных и корытообразных, — стенки которых были покрыты тёмным сероватым налётом. Химический анализ выявил наличие оксалата кальция — вещества, выпадающего в осадок при брожении ячменной кашицы. Некоторые из этих сосудов вмещали до 160 литров пива.

Археологи не уверены, как долго использовался каждый из храмов. Однако в какой-то момент создатели Гёбекли-Тепе уничтожили свои святилища. Очевидно, целью не было возведение памятника, который должен был стоять вечно; всё было подчинено ритуалу.

Возможно, так же рассуждали и представители всех культур, возводивших мегалиты. Плотник и строитель на пенсии по имени Гордон Пайпс недавно собрал группу добровольцев, чтобы продемонстрировать, как небольшая группа людей могла бы переместить мегалиты Стоунхенджа. По оценкам Пайпса, для установки 40-тонных камней с использованием технологий каменного века требуется менее 25 человек. Укладка перемычек поверх опор могла потребовать участия не более дюжины рабочих. Но, по крайней мере, в случае с храмами Гёбекли-Тепе идея заключалась не в том, чтобы возвести сооружения максимально эффективно и с минимальным количеством рабочих — такой подход свойственен рационалистическому мышлению инженера XXI века. Целью было объединение людей. Осязаемый результат — сам памятник — не имеет большого значения. Главное здесь — чувство общности и сотрудничество.

Можно ли с уверенностью утверждать, что так же обстояло дело и в других случаях? Да, по крайней мере, в одном: речь идёт об археологическом памятнике Поверти-Пойнт на северо-востоке штата Луизиана.

Люди, возводившие массивные земляные насыпи в Поверти-Пойнт в период между 1800 и 1350 годами до н.э., были типичными охотниками-собирателями. Самым впечатляющим сооружением является Курган А: для его создания потребовалось переместить 240 000 кубических метров грунта из различных мест и сложить их в конструкцию, занимающую в основании площадь 50 000 квадратных метров и достигающую 22 метров в высоту (что сопоставимо с 7-этажным зданием). В пересчёте на человеческие усилия 240 000 кубических метров — это 8 миллионов корзин с землёй, каждая весом 25 килограммов.

В статье, опубликованной изданием «Science Daily», Тристрам Киддер — один из руководителей недавнего геоморфологического исследования кургана в Поверти-Пойнт — оценивает затраты на его возведение в 270 000 человеко-дней. С учётом того, что людям необходим отдых, это составляет примерно 1000 человеко-лет.

Когда археологи впервые осознали, что земляные сооружения в Поверти-Пойнт были созданы охотниками-собирателями, они поначалу предположили, что работа велась небольшой группой людей в течение десятилетий или даже столетий. Такой объём работ явно не под силу типичной группе собирателей численностью 50 человек; поэтому допустим, что Курган А возводило «племя» — этнолингвистическая общность численностью от 500 до 2000 человек. Предположим также, что 300 взрослых могли выделять на строительство кургана по 10 дней в году. В таком случае на то, чтобы насыпать достаточное количество земли для создания Кургана А, потребовалось бы 90 лет.

Однако насыпь в Поверти-Пойнт возводилась иначе. Проводя раскопки Кургана А, археологи сделали неожиданное открытие. Сделав вертикальный срез насыпи, они увидели чередующиеся слои красноватого и сероватого грунта. По-видимому, землю, принесённую в корзинах из двух разных мест, тщательно укладывали слоями, чередуя их между собой. Если бы в процессе строительства пошёл дождь, дождевая вода просочилась бы сквозь верхние слои и перемешала их, уничтожив тем самым полосчатый рисунок, видимый на вертикальном срезе.

Напрашивается поразительный вывод: Курган А был возведён в один приём — в промежутке между дождями.

По оценкам Киддера, если бы строительство насыпи заняло 90 дней, потребовалось бы 3 000 рабочих; это означает, что общая численность населения (с учётом женщин и детей) составляла не менее 10 000 человек.

Даже 30 дней без дождя в Луизиане — срок немалый, но давайте возьмём его в качестве более реалистичной оценки, чем 90 дней. В этом случае для строительства насыпи потребовалось бы 9 000 рабочих, а общая численность населения составляла бы несколько десятков тысяч человек. Как ни крути, для возведения насыпи в Поверти-Пойнт требовалось объединение усилий множества племён, говоривших на разных языках.

С храмами Гёбекли-Тепе было несколько проще. Недавние эксперименты немецкого археолога Клаудии Бюргер показывают, что на изготовление одного столба требовалось 20 человеко-лет. Если умножить это число на 12 (количество столбов), получится 240 человеко-лет; однако следует также учесть подъём, транспортировку и установку столбов внутри ограждения (которое тоже нужно было возвести). Допустим, в общей сложности уходило 300 человеко-лет.

То есть за 11 000 лет, отделяющих Гёбекли-Тепе от Международной космической станции, масштаб сотрудничества — если измерять его затратами труда на реализацию самого грандиозного строительного проекта — вырос на 4 порядка: с 300 до 3 000 000.

Это колоссальный — поистине астрономический — рост.

***

Если взглянуть вокруг Гёбекли-Тепе, то мы не обнаружим никаких следов монументальной архитектуры (да и вообще архитектуры как таковой). Мы увидим лишь небольшие временные стоянки охотников-собирателей позднего плейстоцена — геологической эпохи, завершившейся всего за несколько столетий до появления Гёбекли-Тепе. Этим людям не был чужд творческий дар. Однако великолепные наскальные росписи Альтамиры или Ласко создавались отдельными людьми. Похоже, что в наших поисках истоков ультрасоциальности Гёбекли-Тепе является конечной точкой.

Конечной точкой — для человеческого вида, но не для других организмов. За 100 миллионов лет до появления первых представителей рода Homo в африканской саванне непревзойдёнными мастерами сотрудничества были общественные насекомые: осы, пчелы, муравьи и термиты.

В своей книге «Хозяева Земли. Социальное завоевание планеты человечеством» известный биолог-эволюционист и специалист по муравьям Эдвард Осборн Уилсон отмечает, что люди и общественные насекомые шли к завоеванию Земли совершенно разными путями. Люди сотрудничают в больших группах, состоящих из генетически неродственных особей. Общественные насекомые, напротив, живут сообществами, состоящими из близких родственников. Например, все рабочие пчёлы в улье — сёстры. При этом яйца откладывает лишь одна особь — матка (королева). Поскольку эти два пути столь различны, большинство биологов используют термин «эусоциальность» (истинная социальность) применительно к общественным насекомым и «ультрасоциальность» (крайняя степень социальности) — к людям.

На протяжении миллионов лет общественные насекомые возглавляли процесс социальной эволюции. В эпоху плейстоцена масштабы кооперации у людей были значительно скромнее, чем у общественных насекомых, и практически не отличались от уровня взаимодействия других социальных приматов — например, шимпанзе или бабуинов.

Перенесёмся теперь из плейстоцена в наши дни, чтобы выяснить, когда именно люди стали непревзойдёнными мастерами кооперации в животном мире. Однако на этот раз взглянем не на памятники архитектуры, а на общую численность взаимодействующих сообществ. Вот как выглядит эта траектория развития:

Масштаб сообщества	Тип политии	Время (тыс. лет)
10	Группы собирателей	200
100	Земледельческие деревни	10
1,000	Простые вождества	7,5
10,000	Сложные вождества	7
100,000	Архаичные государства	5
1,000,000	Макрогосударства	4,5
10,000,000	Мегаимперии	2,5
100,000,000	Крупные национальные государства	0,2

Первые централизованные сообщества возникли в Месопотамии 7500 лет назад. Как правило, они насчитывали несколько тысяч человек, проживавших во множестве земледельческих поселений. Ими управляли наследственные вожди, поэтому антропологи называют такие образования «вождествами». Население сложных вождеств, возглавляемых верховным вождём и подчиненными ему вождями, обычно исчислялось десятками тысяч человек. Это сопоставимо с масштабом колоний медоносных пчёл, насчитывающих около 20 000 рабочих особей.

Первые города и государства появились 5000 лет назад. Одно из таких архаичных государств — Древнее царство в Египте (2650—2150 гг. до н.э.), воздвигшее Великую пирамиду Гизы, — имело население от 1 до 2 миллионов человек; это приближено к масштабам сообществ муравьёв и термитов.

Масштабы исторических сообществ продолжали расти, и в последнем тысячелетии до нашей эры появились первые мегаимперии: Персидская, Римская и Китай династии Хань. Население этих мегаимперий исчислялось десятками миллионов человек. Так, численность населения Римской империи и Китая времён династии Хань на пике их могущества достигала 50—60 миллионов. Именно на этом этапе мы превзошли сообщества общественных насекомых.

***

В эволюционном масштабе 10 000 лет — это лишь мгновение. И всё же за этот период человеческие общества претерпели кардинальные изменения: от небольших эгалитарных групп, сплочённых благодаря личному общению, до огромных, безличных национальных государств с централизованным принятием решений, разделением труда и значительным неравенством. И хотя в политическом масштабе эти процессы протекали невероятно медленно, для эволюции человеческого генома они были очень стремительными. Мы должны рассматривать их как культурные достижения, а всю эту историю — как процесс культурной эволюции.

Теории культурной эволюции отличаются от традиционных объяснений 3 важными и взаимодополняющими характеристиками: они носят универсальный характер, опираются на математические модели и поддаются эмпирической проверке.

Многие исторические объяснения возникают, когда специалист изучает конкретное общество, замечает в нём нечто примечательное и на основе этого наблюдения выдвигает теорию. Например, геохимик Джером Нриагу обратил внимание на то, что римляне использовали свинцовые трубы для водоснабжения городов и готовили пищу в свинцовой посуде. Из этого он сделал вывод: Римская империя, должно быть, пала потому, что её элита — группа, чаще всего пользовавшаяся свинцовой утварью, — буквально отравила сама себя. Неважно, верна эта гипотеза или нет (большинство учёных её отвергают). Важно другое: она явно не может служить универсальным объяснением краха империй.

Около 30 лет назад один немецкий историк составил перечень объяснений упадка и падения Римской империи и насчитал их 210. Мне известно ещё как минимум о дюжине теорий, предложенных с тех пор.

Наука же стремится к поиску универсальных объяснений.

Построение математических теорий истории (и их последующая проверка на основе эмпирических данных) стало сферой деятельности новой науки — клиодинамики. Клиодинамика объединяет знания из столь разных областей, как историческая макросоциология, экономическая история и теория культурной эволюции, для создания и проверки моделей исторической динамики.

Наконец — и это самое важное, — наука заключается не только в построении тщательно проработанных теорий, объясняющих общие закономерности. Прежде всего, она состоит в умении отличать удачные объяснения от неудачных. Именно здесь традиционной исторической науке недоставало системности. Историки создавали и продолжают выдвигать новые объяснения, однако проверка этих гипотез на основе фактических данных не входит в их задачу.

Возможно, вы спросите: можно ли вообще рассматривать историю как науку? Оказывается, да. Приведу пример из собственной практики.

Археологи, социологи и политологи предложили множество теорий, объясняющих эволюцию крупных и сложных обществ. Однако большинство антропологов и археологов считают, что главной движущей силой этого процесса стало возникновение земледелия. Так, в книге «Ружья, микробы и сталь» Джаред Даймонд приводит убедительный довод о том, что именно географические условия определили, в каких регионах Земли впервые начали возделывать землю, и это, в свою очередь, предопределило дальнейший ход человеческой истории. Земледелие способствовало высокой плотности населения и появлению излишков продукции, которые могли присваивать новые правящие элиты. Исходя из этого, можно сказать, что земледелие запустило исторический процесс, из которого и выросла вся история цивилизации.

Существует иная точка зрения, основанная на положениях новой дисциплины — теории культурной эволюции. Да, земледелие — необходимое условие эволюции сложных обществ, но его одного недостаточно. Проблема заключается в том, что такие важнейшие институты, как бюрократия и организованная религия, а также механизмы, принуждающие правящую элиту действовать в интересах общего блага, требуют значительных затрат. Каким же образом подобные институты могли возникнуть, несмотря на сопряжённые с ними издержки? Такая эволюция возможна лишь в условиях конкуренции между обществами, когда те из них, у которых отсутствуют необходимые институты, терпят крах. Затратные институты сложных обществ получают распространение и закрепляются, поскольку обладающие ими общества уничтожают тех, у кого их нет.

На основе данной общей теории можно построить конкретную детализированную модель, позволяющую предсказать, где и когда должны были возникнуть крупные сложные общества и как они развивались в эпоху древности и Средневековья. Ключ к решению задачи — сосредоточиться на факторах, усиливающих межгрупповую конкуренцию; до самого недавнего времени такой конкуренцией была война.

Примечательно, что в период с 1500 г. до н.э. по 1500 г. н.э. интенсивность военного соперничества в Старом Свете удивительно точно коррелировала с распространением военных технологий, связанных с использованием боевых лошадей.

Мы с коллегами построили модель, опирающуюся именно на этот фактор, и она с поразительной точностью предсказала время и места возникновения крупных империй в Евразии и Африке.

Модель ровным счётом ничего не «знала» о реальных путях развития исторических государств. Полученные результаты стали прогнозом, основанным на фундаментальных принципах: распространении военных технологий из Великой Евразийской степи, наложенном на географию континентов (горные хребты, реки, моря), а также на соотношение возделываемых земель и засушливых пустынь. Когда мы экспериментально «отключали» в модели фактор войны, она переставала выдавать прогнозы, хоть сколько-нибудь напоминающие реальную историю. География и сельское хозяйство, безусловно, важны, но если вы хотите предсказать, где и когда сельскохозяйственные регионы превратятся в крупные государства, следить нужно именно за характером ведения войн.

***

Эта книга рассказывает удивительную историю о том, как первобытные охотники-собиратели и ранние земледельцы превратились в современные гигантские ультраобщества и как за последние 10 000 лет масштабы человеческого сотрудничества стремительно выросли — от групп в несколько сотен человек до сотен миллионов, — оставив далеко позади наших главных конкурентов: муравьёв и термитов.

Однако путь от родовых деревень и племён к современным национальным государствам не был прямым. На заре нашей эволюции мы избавились от альфа-самцов, которые управляли нашими предками — человекообразными обезьянами. Мы сформировали удивительно сплочённые и эгалитарные общества, где лидеры не могли просто приказывать своим соплеменникам, а вели их за собой, опираясь на силу убеждения и личный пример. Сотни тысяч лет мы жили в сообществах, где практически не было иных различий, кроме возраста, пола и личной репутации.

Но затем что-то изменилось. Примерно 10 000 лет назад тенденция к равенству сменилась противоположной. Альфа-самцы вернулись в облике царей-богов. Они угнетали и порабощали нас, приносили нас в жертву на алтарях кровожадных божеств. Они наполняли свои дворцы сокровищами, а гаремы — самыми красивыми женщинами. Они объявляли себя живыми богами и заставляли нас поклоняться им.

К счастью, эпоха царей-богов длилась недолго. За ней последовал очередной великий поворот. Постепенно человеческие общества начали освобождаться от наиболее тяжких форм угнетения. Человеческие жертвоприношения и культ обожествлённых правителей ушли в прошлое. Рабство было запрещено, а знать лишилась своих привилегий. Человеческие общества во многом восстановили утраченные позиции. Мы по-прежнему не столь равны, как охотники-собиратели — существуют и бедняки, и миллиардеры, — но живем гораздо лучше, чем во времена царей-богов.

Социальная эволюция человечества шла по удивительной, даже причудливой траектории, совершая резкие повороты один за другим. Почему? Благодаря новой науке — культурной эволюции, — мы начинаем это понимать. Ответ неожиданный.

Именно конкуренция и конфликты между человеческими группами способствовали трансформации небольших групп охотников-собирателей в огромные национальные государства. Именно война сначала породила деспотические древние государства, а затем уничтожила их, заменив более совершенными и справедливыми обществами.

Война одновременно разрушает и создаёт. Это «созидательное разрушение», пользуясь термином экономиста Йозефа Шумпетера. Впрочем, этот термин не совсем верен. Война — это скорее сила разрушительного созидания, ужасное средство для достижения великой цели. И есть веские основания полагать, что в конечном счёте она уничтожит саму себя и создаст мир, в котором не будет войн.

Но не будем забегать вперёд. Прежде чем мы сможем покончить с войной, мы должны её понять. 

 

ГЛАВА 2

СОЗИДАТЕЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ: КАК КУЛЬТУРНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ ПОРОЖДАЕТ КРУПНЫЕ, МИРНЫЕ И ПРОЦВЕТАЮЩИЕ «УЛЬТРАОБЩЕСТВА»

Когда Таймен Баувенс проснулся утром в последний день своей жизни, он не подозревал, что вечером его плоть будут жарить на костре и поедать индейцы.

Баувенс был одним из тысяч простых голландцев, отправившихся в Новый Свет в начале XVII века в надежде сколотить состояние (но чаще всего находивших там лишь раннюю смерть). В январе 1624 года он отплыл из Амстердама на корабле «Макерел» вместе с другой, более значимой фигурой — Даниэлем ван Крикенбеком. Ван Крикенбек (Бик) и Баувенс высадились в Новом Амстердаме, на острове Манхэттен, позднее той же весной.

Новый Амстердам был столицей Новых Нидерландов — колонии, основанной и управляемой Голландской Вест-Индской компанией. Расположение в устье реки Гудзон позволяло Компании контролировать один из лучших транспортных путей, уходящих вглубь североамериканского континента. Компания торговала пушниной с индейцами, поставлявшими бобровые шкуры, необходимые для изготовления водонепроницаемых шляп.

В 1624 году голландцы построили торговый пост выше по течению Гудзона, на месте нынешнего города Олбани. Поселение назвали Форт-Оранж в честь дома Оранских-Нассау, представители которого правили (и правят по сей день) Нидерландами с тех пор, как страна успешно восстала против Испании в XVI веке. Бик был назначен комендантом форта, и Баувенс последовал за ним на этот самый отдалённый форпост голландской торговой сети.

В то время Форт-Оранж был окружён землями индейцев-махиканов (героев романа Джеймса Фенимора Купера «Последний из могикан»). К северу от земель махиканов располагалась территория воинственных могавков — восточного племени могущественной Конфедерации ирокезов. Могавки тоже стремились наладить связи с голландцами (их особенно интересовала покупка огнестрельного оружия). Спустя 2 года после основания форта Оранж напряжённость в отношениях между двумя индейскими племенами переросла в открытую войну. Голландцы по большей части воздерживались от участия в боевых действиях, однако снабжали махиканов всем необходимым и поощряли их продолжать борьбу.

В 1626 году Бик, Баувенс и ещё 5 торговцев отправились на встречу с военным отрядом махиканов. Отряд попал в засаду. Бик, Баувенс и 2 других погибли от стрел могавков, остальным удалось спастись. Затем могавки зажарили и съели Таймена Баувенса. Остальных они сожгли.

После этого голландцы оставили попытки помочь махиканам; те проиграли войну, и могавки вытеснили их из долины Гудзона. Победители установили полный контроль над прибыльной торговлей с голландцами. Махиканы ещё некоторое время существовали на западе Массачусетса, но в конечном итоге исчезли.

Жизнь на североамериканском фронтире была опасной и суровой. В исторических источниках основное внимание уделяется массовым убийствам и зверствам со стороны европейцев, однако жестокие и беспощадные методы ведения войны были столь же характерны и для конфликтов между самими индейскими племенами.

На рисунках и картинах французского художника и картографа Жака Ле Муана де Морга — участника экспедиции Жана Рибо в Северную Флориду и Южную Каролину (1564—1565) — изображён ландшафт, усеянный деревнями, обнесёнными частоколом. Эти укрепления возведены не для вида. На одной из картин группа враждебно настроенных индейцев пускает горящие стрелы с холма в сторону деревни; несколько хижин с соломенными крышами уже охвачены пламенем.

Пожалуй, самая жуткая из акварелей Ле Муана носит название «Как индейцы обращались с телами врагов». На переднем плане мы видим обнажённый труп юноши со снятым скальпом, который расчленяют трое его врагов. Неясно, мертва ли уже жертва: один из воинов готовится вонзить в него стрелу, чтобы завершить дело. Справа другая группа собралась у костра: один человек сушит над огнём свежий скальп, а второй готовится зажарить ногу. Вокруг валяются отрубленные конечности и расчленённые тела, а на заднем плане третья группа уносит с собой ноги и руки — возможно, домой, чтобы разделить их со своими семьями.

Европейцы, разумеется, были потрясены тем, с чем столкнулись в Новом Свете. Но им не следовало бы удивляться. Опасность и война, сопровождаемые постоянной угрозой смерти, были типичным состоянием человеческих сообществ до появления «цивилизации» — крупных государств с их правительствами и бюрократией, полицией, судьями и судами, сложной экономикой и развитым разделением труда.

Некоторые антропологи возражают против того, чтобы видеть в жизни американских индейцев отражение быта всех малых племенных сообществ, существовавших до возникновения государств и империй. Так, антрополог из Ратгерского университета Брайан Фергюсон утверждает, что прибытие европейцев в Америку — с их болезнетворными микроорганизмами, металлическими орудиями труда, оружием и ненасытной жаждой торговли — дестабилизировало жизнь коренных народов, а также усилило интенсивность и смертоносность межплеменных войн. В этом доводе есть доля истины. Как мы уже видели, основание форта Оранж спровоцировало масштабную войну между могавками и махиканами. Тем не менее, жизнь в небольших племенных сообществах была гораздо более опасной и жестокой, чем принято считать (и не только на американском фронтире), причём задолго до появления европейских поселенцев.

В качестве примера можно привести поселение индейцев культуры онеота, располагавшееся вдоль реки Иллинойс за 200 лет до прибытия Колумба. Археологи изучили останки 264 погребённых там людей. По меньшей мере 43 из них — 16% — погибли насильственной смертью. Многие из них получили удары тяжёлым оружием (например, каменными топорами) либо были убиты стрелами. Судя по всему, некоторые люди стояли лицом к нападавшим, тогда как другие — нет; вероятно, последние были ранены при попытке к бегству. В некоторых случаях жертвам наносили гораздо больше ударов, чем требовалось для смертельного исхода. Погибшим отрезали скальпы, головы и конечности.

Характер гибели людей указывает на состояние перманентной войны. То есть это поселение культуры онеота во многом напоминало многие индейские деревни, описанные европейцами в более поздние времена. Доля насильственных смертей — 16% — огромна. Это равносильно игре в «русскую рулетку» с 6-зарядным револьвером. Тем не менее, этот показатель не столь высок, как в некоторых других сообществах с подобной социальной организацией.

Бывали времена, когда войны уносили ещё больше жизней. В другом поселении, расположенном на территории Кроу-Крик (штат Южная Дакота) — в нескольких сотнях миль к северо-западу от поселения онеота, — проживало племя, говорившее на одном из языков семьи каддо.

Кроу-Крик — одно из известных мест массовой гибели людей в доисторическую эпоху. Это было крупное поселение, защищённое оборонительным рвом, однако враги всё же захватили и полностью уничтожили его. Скелеты 500 человек, сваленные в общую могилу, имеют следы насильственной смерти и жестоких увечий. Почти все тела были скальпированы, многие — обезглавлены или расчленены; в ряде случаев у погибших были вырезаны языки.

Хорошо, скажете вы, но ведь Колумб и его команда не были первыми европейцами, прибывшими в Америку. Возможно, мирные индейские общества были развращены алчными викингами, добравшимися до «Винланда» примерно в 1000 году н.э.? Эта версия кажется весьма натянутой, поскольку скандинавские колонии на восточном побережье Америки просуществовали недолго. С другой стороны, сегодня есть множество свидетельств подобного «разлагающего» влияния, распространившегося на североамериканский континент за столетия до появления викингов. Примечательно, что оно пришло с противоположной стороны — через Берингов пролив.

Примерно в 700 году н.э. на Аляске появились технологии, которые археологи называют «азиатским военным комплексом». Они быстро распространились по континенту: на восток — до Гренландии, и на юг — до Калифорнии и юго-запада США. Ключевым нововведением этого комплекса был рекурсивный лук, усиленный сухожилиями. Это оружие было гораздо мощнее простых деревянных луков, уже известных коренным американцам; кроме того, оно дополнялось защитным снаряжением из деревянных или костяных пластин. Очевидно, что это было не просто орудие для охоты: оно применялось в военных действиях. Действительно, за появлением «азиатского военного комплекса» в том или ином регионе обычно следуют признаки ожесточённых войн. Таким образом, вторжение групп, обладающих более совершенными военными технологиями, действительно может привести к усилению военных конфликтов.

Однако теперь понятно, почему антропологический спор о происхождении войны оказался столь сложным для разрешения. Сторонников Жан-Жака Руссо, популяризировавшего миф о «благородном дикаре», трудно переубедить. «Руссоисты» всегда могут указать на конкретный период и место, где наблюдался всплеск военных действий, и заявить, что этот всплеск свидетельствует о появлении войны в обществе, где её прежде не существовало. Так принесли ли войну в Америку европейцы? Массовые захоронения в таких местах, как кладбище культуры онеота и Кроу-Крик, свидетельствуют об обратном.

Может быть, причиной стало распространение составного лука в Северной Америке в 700 году н.э.? Тоже нет.

Судебно-медицинский антрополог Джеймс Чаттерс недавно изучил все полные скелеты людей, живших в Северной Америке более 9000 лет назад. Оказалось, что у 7 из 12 мужских скелетов (60%) и у 3 из 16 женских (20%) имелись переломы черепа, проникающие ранения или и то, и другое.

У знаменитого «кенневикского человека», жившего 9000 лет назад на берегу реки Колумбия (штат Вашингтон), в тазовой кости был обнаружен наконечник метательного снаряда. А молодой мужчина из Граймс-Пойнт (штат Невада) погиб после двух ударов обсидиановым кинжалом в грудь.

Возможно, выращивание растений превратило мирных охотников-собирателей в воинственных земледельцев? Тоже нет. Подтверждения содержатся в одном из старейших известных археологам захоронений — могильнике Джебель-Сахаба, расположенном к югу от границы Египта и Судана. Погребённые там люди жили более 13 000 лет назад — задолго до зарождения земледелия. Более 40% из них — мужчины, женщины и дети — погибли от рук лучников. Как и в случае с культурой онеота, обитатели Джебель-Сахабы погибли не в ходе одной массовой резни, а в результате военных столкновений, длившихся годами.

Свидетельства существования войн в доисторическую эпоху становятся всё более убедительными. Филип Уокер, ведущий специалист в области биоархеологии, пишет: «Кости со следами порезов, нанесённых другими людьми, встречаются на удивление часто, если учесть скудость останков ранних гоминидов». Его вывод таков: «На протяжении всей истории нашего вида насилие в отношениях между людьми — особенно среди мужчин — было распространённым явлением. По-видимому, широкое распространение имел каннибализм; кроме того, хорошо задокументированы случаи массовых убийств, отдельных убийств и травм, полученных в результате нападений, — как в Старом, так и в Новом Свете».

Имеющиеся данные убедительно свидетельствуют о том, что жизнь под постоянной угрозой насилия была для людей племенных обществ скорее правилом, чем исключением. Главная и самая страшная угроза исходила извне — от чужаков. Таким образом, жизнь в небольших общинах кардинально отличалась от нашего сегодняшнего опыта.

Вот примечательный факт: доля современных американцев, погибших от рук других людей — будь то в ходе войн или в результате убийств, — значительно ниже, чем среди коренных американцев до их контакта с европейцами. Ещё более разительный контраст наблюдается при сравнении с Данией. Вероятность того, что датчанин погибнет насильственной смертью, составляет менее 1 к 1000. Разрыв в вероятности убийства между типичным обществом малого масштаба и Данией — 200 к 1.

Куда же подевались все злодеи?

***

Кажется очевидным, что этот поразительный всплеск мирной жизни на Земле должен быть связан с общим ростом социальной сложности. Учёные делятся на два основных лагеря. Представители одного склонны подчёркивать позитивные стороны крупномасштабных обществ. По их мнению, такие объединения удовлетворяют важные потребности: координируют производство и распределение, управляют потоками товаров и информации и создают общественные блага, приносящие пользу всем.

Другие придерживаются более мрачного взгляда. По сути, утверждают они, сложные общества строятся на силе и корыстных интересах. Антропологи, находящиеся под влиянием идей Карла Маркса, доказывают, что переход к сельскому хозяйству породил излишки продукции, которые могли быть присвоены элитами. Согласно ещё более радикальной точке зрения, государство возникло исключительно как инструмент угнетения остального населения элитами. Ещё одна довольно мрачная теория, принадлежащая немецкому социологу Францу Оппенгеймеру, называет завоевание движущей силой социальной эволюции. Сложные общества возникают, когда одна группа завоёвывает другие и утверждает себя в качестве правящего класса, господствующего над покорённым населением.

Хотя во многих из этих теорий есть доля истины, ни одна из них не может служить универсальным объяснением того, как сложные общества с масштабной организацией возникли из небольших племенных сообществ. Именно поэтому сегодня не существует единой теории, которую признавало бы большинство антропологов и археологов.

Знаменитый генетик Феодосий Добржанский однажды сказал: «Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции». Я уверен, что вскоре мы сможем сказать: «Ничто в общественной жизни не имеет смысла, кроме как в свете культурной эволюции».

Культурная эволюция даёт нам инструменты для анализа обществ как целостных, взаимосвязанных систем, а не как набора разрозненных экономических, политических и социальных подсистем. Она также предлагает новый ответ на вопрос о том, как мы перешли от небольших, сплочённых сообществ (которым угрожали враждебные племена чужаков) к огромным, но по большей части мирным обществам, состоящим из не знакомых друг с другом людей.

***

Что отличает подлинное общество от простого скопления индивидов? Ответ — сотрудничество: совместная деятельность людей по созданию общественных благ, приносящих пользу всем членам общества. Важная особенность сотрудничества заключается в том, что, хотя плодами его обычно пользуются все, создание таких общественных благ сопряжено с издержками. Например, поддержание внутреннего мира и порядка — задача, обязательная для любого достойного общества, — требует огромных усилий. Всегда находятся те, кто стремится решать свои проблемы при помощи угроз и насилия; таких «антисоциальных элементов» необходимо сдерживать, а если они не унимаются — наказывать. Поддержание порядка — опасная работа; полицейские ежегодно гибнут при исполнении служебных обязанностей. В других видах совместной деятельности издержки обычно не столь велики. Люди могут вносить денежные средства, предоставлять свой труд или просто уделять время, делая что-то для других вместо того, чтобы отдыхать. Однако неотъемлемой чертой сотрудничества остаётся необходимость определённых жертв.

Организовать коллективные действия в небольших сообществах довольно легко. Когда все знают друг друга, не составляет труда решить, кто чем будет заниматься, кому можно доверять, а кто, вероятно, станет отлынивать от работы. Как писал Алексис де Токвиль в труде «Демократия в Америке»: «Деревня или посёлок — это единственное объединение, которое настолько естественно, что возникает само собой везде, где собирается группа людей». Гораздо сложнее организовать совместные проекты в обществах, состоящих из тысяч деревень и городов, разбросанных по обширной территории и населённых миллионами людей, которые по большей части не знают друг друга. В таких обществах сотрудничество крайне хрупко и может легко разрушиться.

И ​​всё же, несмотря на хрупкость крупномасштабных обществ, социальной эволюции каким-то образом удалось преодолеть трудности, связанные с организацией сотрудничества миллионов не знакомых друг с другом людей. С момента появления первых централизованных государств 5000 лет назад культурная эволюция неустанно работала над повышением их устойчивости. Со временем государства становились крупнее и лучше организованными. Увеличивалось и их число. Сегодня вся пригодная для жизни поверхность Земли разделена между ними. Крупномасштабные общества, организованные в форме государств, полностью вытеснили или — в некоторых случаях — поглотили малые сообщества, в которых люди жили на протяжении большей части своей эволюционной истории. По какой-то причине крупные, но хрупкие структуры вытеснили более мелкие, долговечные и простые образования. Как будто некая мощная внешняя сила склоняет чашу весов в пользу масштабности.

***

«Бог на стороне больших батальонов» — гласит французская военная поговорка. Чем больше воинов вы выводите на поле боя, тем выше ваши шансы на победу. Могло ли именно военное дело стать главной движущей силой перехода к крупным обществам? Эта мысль кажется парадоксальной. Однако война несёт с собой не только разрушения и страдания; она может играть и созидательную роль.

Когда люди впервые начали возделывать землю и оседать в постоянных поселениях, межплеменные войны стали более ожесточёнными. Поражение теперь могло легко обернуться потерей сельскохозяйственных угодий, а значит — голодом. Поскольку последствия проигрыша были столь тяжелы, общества испытывали мощное эволюционное давление, вынуждавшее их совершенствовать навыки выживания в условиях войны. Это требовало создания более совершенного оружия и доспехов, усиления социальной сплочённости и разработки более эффективной тактики ведения боя. Но лучшим решением было просто стать более многочисленной группой, чтобы иметь возможность выставлять против врага более крупные силы.

Эта неумолимая эволюционная логика вынуждала деревни объединяться. Такие объединения могли принимать форму зыбких союзов, более крепких конфедераций или централизованных иерархических вождеств. Именно вождества были наиболее распространённой формой социальной организации в восточной части Северной Америки к моменту прибытия европейцев в XVI веке.

Вождества обладали подавляющим преимуществом перед отдельными деревнями — просто потому, что могли выставить больше воинов. Кроме того, централизованная организация с чёткой системой командования обеспечивала более эффективное ведение боя. Та же эволюционная логика побуждала вождества объединяться в ещё более крупные структуры, которые переросли в ранние государства и империи, а со временем — в современные национальные государства.

В то же время увеличение масштаба сообщества порождает целый ряд проблем, связанных с координацией и сотрудничеством. Общество невозможно сплотить одной лишь силой. Главным связующим звеном здесь выступает сотрудничество (хотя сила или угроза её применения и играют важную роль в поддержании взаимодействия). Даже сегодня существуют страны, утратившие способность к сотрудничеству на общенациональном уровне, — так называемые несостоявшиеся государства, например Афганистан и Гаити. Первые централизованные крупные общества были ещё более уязвимыми, поскольку в них не успел сформироваться запас культурных механизмов, способствующих поддержанию сотрудничества и сплочённости.

История изобилует примерами краха государств и империй. Историков и любителей истории неизменно занимает вопрос о причинах падения тех или иных империй. Однако гораздо сложнее ответить на другой вопрос: как вообще стало возможным существование огромных империй?

Ответ заключается в том, что людям пришлось изобрести способы взаимодействия с незнакомцами. По мере того как в ходе конкурентной борьбы крупные общества вытесняли мелкие, менее сплочённые и склонные к сотрудничеству крупные объединения уступали место тем, где эти качества были развиты лучше. Этот процесс сопровождался множеством проб и ошибок, а также тупиковыми путями развития. Он ещё не завершён.

И всё же нельзя отрицать, что за 10 000 лет мы прошли огромный путь. Мы не живём под постоянной угрозой насилия, как наши предки. Наши общества — самые благополучные за всю историю человечества.

Вот как, на мой взгляд, возникли эти мирные и стабильные общества. По мере того как войны способствовали созданию крупных государств, империй и национальных государств, в обществах вырабатывались механизмы сдерживания внутренних конфликтов и насилия. Снижение уровня внутреннего насилия — это обратная сторона роста сотрудничества. Как ни странно, тенденция к установлению мира прослеживалась уже в эпоху Античности и Средневековья — задолго до Просвещения XVIII века. Разумеется, войны между империями по своим масштабам затмевали межплеменные конфликты. Огромные армии вели всё более кровопролитные сражения, а число жертв росло. Однако ключевой момент заключается в том, что театры военных действий смещались от имперских центров к периферии. Всё больше людей — тех, кто жил вдали от границ, где шли бои, — никогда не сталкивались с конфликтами и могли наслаждаться относительным благополучием.

Нет никакого противоречия между увеличением численности армий и ростом числа жертв войн, с одной стороны, и тем, что значительная часть населения живёт в мире, — с другой. С точки зрения качества жизни важно не общее число погибших, а риск насильственной смерти для каждого отдельного человека.

Например, в 2012 году в Дании (с населением 5,6 миллиона человек) было совершено 49 убийств; таким образом, вероятность того, что конкретный датчанин станет жертвой убийства в том году, составляла менее 1 к 100 000. Однако в типичном малочисленном сообществе с населением, скажем, в 1000 человек, 49 убийств означали бы, что вероятность стать жертвой убийства составляет 1 к 20.

В качестве конкретного исторического примера рассмотрим, как менялась вероятность гибели рядового римского гражданина на войне на протяжении существования Римской империи. В эпоху Республики все граждане мужского пола старше 18 лет были обязаны служить в армии. Рим вёл войны практически непрерывно, и значительная часть граждан — от 5 до 10% — не возвращалась домой. В ходе одного из самых тяжёлых конфликтов — Второй Пунической войны — череда сокрушительных поражений унесла жизни почти трети римских мужчин.

Три столетия спустя ситуация выглядела иначе: границы Римской империи отодвинулись далеко за пределы Италии. В правление «пяти хороших императоров» не было гражданских войн, а варваров удавалось удерживать за пределами границ. В легионах, дислоцированных на рубежах империи, служил лишь 1% населения; при этом выходцев из Италии среди легионеров было крайне мало. Пожалуй, вплоть до Нового времени итальянцы никогда не были столь защищены от угрозы насилия, как в этот период. Pax Romana — внутренний мир и порядок, установленный Римом, — действительно работал, пока сохранялся.

***

Общества могут конкурировать по-разному, но до недавнего времени главным способом такой конкуренции была война. Подобно тому как экономическая конкуренция вытесняет менее эффективные предприятия, военная конкуренция на протяжении истории устраняла общества, неспособные к эффективному сотрудничеству.

На протяжении истории мы наблюдаем повторяющуюся закономерность: успешная империя расширяет свои границы настолько, что становится бесспорным гегемоном. Когда вопрос выживания перестаёт быть острым, политическую власть захватывают корыстные элиты. Дух солидарности — ощущение того, что «все в одной лодке», — исчезает, уступая место принципу «победитель получает всё». Пока элиты обогащаются, остальное население всё больше нищает. Вопиющее имущественное неравенство ещё сильнее подрывает сотрудничество. По достижении определённого предела некогда великая империя становится настолько дисфункциональной, что более мелкие, но сплочённые соседи начинают разрывать её на части. В конечном счёте способность к сотрудничеству падает до столь низкого уровня, что варвары могут нанести удар в самое сердце империи, не встретив серьёзного сопротивления. Но варвары у ворот — не истинная причина краха империи. Они — следствие неспособности поддерживать социальное сотрудничество.

Но начнём сначала. Почему ультрасоциальность встречается так редко? Что именно препятствует сотрудничеству? 

 

ГЛАВА 3

ДИЛЕММА КООПЕРАТОРА: ЭГОИСТИЧНЫЕ ГЕНЫ, ПРИНЦИП «ЖАДНОСТЬ — ЭТО ХОРОШО» И КРАХ ENRON

По всеобщему признанию (включая его собственное), Джефф Скиллинг — человек очень умный. Один из руководителей Enron, тесно сотрудничавший со Скиллингом на протяжении 5 лет, назвал его «самым умным сукиным сыном, которого я когда-либо встречал».

Скиллинг учился в Южном методистском университете в Далласе, получая полную стипендию. В 1979 году он получил степень MBA в Гарвардской школе бизнеса, войдя в 5% лучших выпускников курса. Он начал работать в консалтинговой фирме McKinsey & Company, где стал одним из самых молодых партнёров за всю историю компании. В 1990 году он перешёл в корпорацию Enron; в 1997 году был назначен президентом и финансовым директором, а в 2001 — генеральным директором.

Дальнейшие события всем хорошо известны. Когда в декабре 2001 года компания Enron обанкротилась, акционеры потеряли десятки миллиардов долларов, а многие из 20 тысяч сотрудников лишились своих сбережений. Высшее руководство компании оказалось за решёткой.

Хотя Кеннет Лэй основал Enron в 1985 году и возглавлял компанию в качестве генерального директора на протяжении большей части её истории, именно Скиллинг был «главным идеологом, вдохновителем и внутренним компасом Enron». Именно видение и управленческая философия Скиллинга превратили то, что могло бы стать обычным банкротством, в грандиозную историю корпоративной жадности, мошенничества и коррупции.

Каждый год Скиллинг нанимал сотни выпускников лучших бизнес-школ с дипломом MBA, а затем увольнял тех, чьи показатели эффективности оказывались самыми низкими. Лучшие сотрудники, напротив, получали щедрое вознаграждение. Разумеется, самые крупные суммы доставались Скиллингу и другим представителям высшего руководства: за год до банкротства Enron Скиллинг заработал 132 миллиона долларов.

Внутренняя конкуренция в Enron была столь же острой, как и внешняя. Трейдеры, которым нужно было отойти в туалет, блокировали свои компьютеры, опасаясь, что коллега, сидящий за соседним столом, украдёт их идеи. Стоит ли удивляться, что атмосфера столь беспощадной конкуренции порождала обман и мошенничество?

Разумеется, Скиллинг вовсе не стремился к краху Enron. И уж точно он не планировал отбывать 24-летний тюремный срок (впоследствии сокращённый до 14 лет) в федеральной тюрьме. Однако именно это и произошло — во многом по причине той системы, которую он внедрил в компании.

В основе способности человеческих групп и целых обществ достигать общих целей лежит сотрудничество. Но Скиллинг в Enron сделал ставку на внутрикорпоративную конкуренцию, породившую взаимное недоверие и готовность сотрудников «подсиживать» или даже «топтать» друг друга. Иными словами, Скиллинг полностью уничтожил у персонала всякое желание сотрудничать. Крах стал неизбежным.

***

Крах Enron — не единичный случай. Во многом философия Скиллинга отражает перемены в культурных настроениях Америки, корни которых уходят в 1970-е годы.

Хотя система, созданная Скиллингом в Enron, представляла собой крайний случай, стоит помнить, что внедрённая им схема была повсеместной практикой в ​​американских компаниях, включая таких гигантов, как Microsoft и General Electric. По оценкам, состоянием на 2012 год 60% компаний из списка Fortune 500 использовали систему, по сути своей являющуюся тем самым «ранжированием с увольнением».

Крах Enron не был случайностью. Это был лишь один эпизод в череде корпоративных скандалов, захлестнувших деловой мир в первое десятилетие XXI века.

В конце 1970-х — начале 1980-х годов общественные настроения в США претерпели кардинальные изменения, начались рост политической поляризации и неравенства доходов. Политолог Роберт Патнэм связывает этот сдвиг с уходом со сцены поколения американцев, чья молодость пришлась на годы Великой депрессии и Второй мировой войны. Представители этого поколения обладали значительным запасом того, что Патнэм называет социальным капиталом. Иными словами, они отличались исключительной готовностью к сотрудничеству.

Затем, примерно в 1980 году, произошло нечто важное. Идеологии крайнего индивидуализма — такие как объективизм Айн Рэнд — начали завоёвывать сторонников среди бизнесменов и политиков. Однако этот идеологический сдвиг не был полностью стихийным. Ему способствовала хорошо финансируемая кампания по продвижению экономических идей Фридриха фон Хайека и Людвига фон Мизеса — ярых поборников свободного рынка. На политической арене новые общественные настроения воплотились в президентстве Рональда Рейгана, избранного в 1980 году. Маргарет Тэтчер, ставшая премьер-министром Великобритании в 1979 году, олицетворяла аналогичный культурный сдвиг в своей стране. Тэтчер очень точно выразила суть нового консенсуса в своём знаменитом высказывании: «Общества как такового не существует — есть отдельные мужчины и женщины, и есть семьи».

Новый дух времени был лучше всего передан в словах вымышленного персонажа Гордона Гекко (которого сыграл Майкл Дуглас в фильме Оливера Стоуна «Уолл-стрит», вышедшем в 1987 году). В своей речи перед акционерами компании Teldar Paper Гекко говорит:

«Суть в том, дамы и господа, что жадность, за неимением лучшего слова, — это хорошо. Жадность — это правильно, жадность работает. Жадность проясняет, проникает в суть и захватывает суть эволюционного духа. Жадность во всех её формах. Жадность к жизни, деньгам, любви, знаниям — это то, что определяет восходящий путь человечества, и жадность — запомните мои слова — спасёт не только Teldar Paper, но и ту другую неработающую корпорацию, называемую США».

В 1987 году, когда снимался фильм, культурный сдвиг от сотрудничества к крайнему индивидуализму и конкуренции был ещё слишком новым явлением, чтобы можно было ясно разглядеть его последствия. Джефф Скиллинг тогда ещё даже не начал работать в Enron. Образ Гордона Гекко был списан с таких фигур, замешанных в инсайдерской торговле, как Майкл Милкен и Айван Боски. Однако масштабы мошенничества и убытков, вызванных скандалами 1980-х годов, меркнут по сравнению с колоссальной коррупцией начала 2000-х.

Вслед за Лэем и Скиллингом из Enron последовали Бернард Эбберс из WorldCom и Деннис Козловски из Tyco. Затем были Берни Мейдофф и Lehman Brothers. А сразу за ними последовал, пожалуй, самый грандиозный пример корпоративного высокомерия и мошенничества — мировой финансовый кризис 2007—2008 годов.

Так что Гекко ошибался. Жадность не только не спасла вымышленную Teldar Paper, но и погубила вполне реальные Enron, WorldCom, Tyco и Lehman Brothers.

Проследить взлёт и падение интереса к сотрудничеству можно с помощью методов «культурометрии», пионером которых стала компания Google, оцифровавшая огромное количество книг. Частота употребления слова «сотрудничество» в американских книгах стремительно росла после 1900 года — в эпоху Прогрессивизма и период Нового курса. К 1940 году о сотрудничестве в книгах писали в 5 раз чаще, чем в изданиях 1900 года. Тема сотрудничества оставалась важной вплоть до 1975 года, однако в 1980-х годах интерес к ней пошёл на спад. В книге, случайно выбранной из числа изданных в 2015 году, это слово встречается вдвое реже, чем в книгах 1970-х годов. С другой стороны, в книгах, изданных в 2015 году, о «корпоративной жадности» говорят в 5 раз чаще, чем в книгах 1970-х годов!

Снижение интереса к сотрудничеству совпадает по времени с резким ростом продаж книг Айн Рэнд — таких как «Источник» и «Атлант расправил плечи», — в которых пропагандировались идеи индивидуализма и эгоизма. Когда столь многие показатели указывают в одном направлении, это свидетельствует о важных глубинных процессах.

Эту мрачную оценку подтверждают различные статистические данные. Один из показателей — крайняя степень политической поляризации, расколовшей Конгресс и общественное мнение. Бюджетный тупик и приостановка работы правительства (шатдаун) в октябре 2013 года обнажили раскол в рядах политических элит и утрату ими способности к совместному поиску решений. Иными словами, их готовность к сотрудничеству сошла на нет. Хотя дефолт по государственным обязательствам удалось предотвратить в самый последний момент, структурные проблемы, спровоцировавшие бюджетный кризис, никуда не делись.

***

Любимым произведением Скиллинга была книга «Эгоистичный ген» Ричарда Докинза. «Эгоистичный ген» — важная и влиятельная книга, но в ней есть и серьёзные изъяны. Именно эти изъяны объясняют, почему она могла лечь в основу патологических социальных взглядов таких людей, как Джефф Скиллинг.

К середине XX века преимущества сотрудничества казались биологам настолько очевидными, что вопрос о том, как оно возникло в ходе эволюции, практически не требовал разъяснений. Как писал ещё в 1871 году Чарльз Дарвин, группы организмов, склонные к более тесному сотрудничеству, вытесняют менее склонные к нему группы. Следовательно, гены, способствующие сотрудничеству, должны распространяться в популяции.

В чём же проблема?

Проблема в том, что сотрудничество не только приносит выгоды, но и сопряжено со значительными издержками. Хотя плоды сотрудничества достаются всем членам группы поровну, издержки каждый участник несёт сам. Противоречие между «общественным благом» и «личными издержками» порождает ситуацию, которую иногда называют «дилеммой кооператора».

Представьте, что вы живёте в племени, которое мирно возделывает землю, пасёт скот, растит детей и просто радуется жизни. По другую сторону реки обитает воинственное племя, для которого нет большего удовольствия, чем нападать на других, убивать, грабить и разрушать. И вот однажды воины этого племени переправляются через реку и движутся к вашей деревне. Вам нужно собрать соплеменников и дать отпор захватчикам. Участвовать должны все: чем многочисленнее будет собранное вами войско, тем выше шансы одолеть агрессоров. Выгода от успешной обороны очевидна и огромна. Речь идёт в буквальном смысле о жизни и смерти. Проблема, однако, в том, что даже если ваша сторона победит, а враги будут убиты или обращены в бегство, кто-то из ваших людей погибнет или будет покалечен. Хуже того: вы и сами можете стать жертвой.

У социальных теоретиков есть термин для обозначения умных людей, движимых исключительно жадностью и страхом, — «рациональные агенты». Оказывается, группа, состоящая сплошь из таких агентов, неспособна к сотрудничеству.

Предположим, ваше племя может выставить 1000 бойцов — этого достаточно, чтобы отразить вторжение, но ценой гибели или тяжёлого ранения 50 воинов. Присоединитесь вы к этому отряду или нет — это не окажет существенного влияния на ход битвы; 1000 воинов или 999 — неважно: исход будет тем же. Другие факторы — рельеф местности, погода, эффект внезапности и просто удача — сыграют гораздо большую роль, чем отсутствие одного бойца. К тому же кто-то и так не сможет сражаться из-за болезни. Поэтому можно притвориться больным и остаться дома. Именно так и поступит рациональный агент.

Конечный результат для всех будет одинаковым, независимо от того, присоединитесь вы к ним или нет, но вы оцениваете вероятность получить тяжёлое ранение или погибнуть как 1 к 20 (разделив 50 ранений на 1000 бойцов). Иными словами, личные последствия для вас могут быть весьма серьёзными. Рациональный агент производит такой расчёт и «дезертирует».

Логика, которой руководствуется рациональный агент, была блестяще выражена Джозефом Хеллером в романе 1961 года «Уловка-22». Главный герой романа, Йоссариан, заявляет своему командиру, что отказывается участвовать в войне:

— Я не желаю больше ни минуты оставаться на войне!

— Неужели вы хотите видеть свою родину побеждённой? — спросил майор Майор.

— Нас не победят. У нас больше народу, больше денег и сырья. Десять миллионов военнослужащих могут стать на моё место, а то одних убивают, а другие в это время делают деньги и живут припеваючи. Пусть других убивают.

— Но представьте себе, что получится, если каждый американец станет рассуждать подобным образом.

— Только круглый дурак рассуждает иначе. Разве я не прав?

Логика Йоссариана безупречна. Когда в строю 10 миллионов человек, не имеет значения, есть среди них Йоссариан или нет. Его участие ни на йоту не изменит исход войны. Зато у самого Йоссариана велики шансы погибнуть, а это для него крайне важно.

Независимо от действий остальных, для рационального агента оптимальная стратегия — всегда уклоняться от участия. В племени рациональных людей все будут рассуждать так же, а значит, никто не выйдет навстречу врагу. Всем было бы лучше, если бы каждый вносил вклад в общее дело, но отдельному человеку выгоднее переложить это бремя на других.

Чёткое понимание дилеммы кооператора возникло только в 1960-х годах. Важным вкладом стала книга экономиста Мансура Олсона «Логика коллективных действий: общественные блага и теория групп» (1965). В современной экономике существует весьма точное определение «общественного блага». Его важнейшая характеристика — невозможность исключить кого-либо из числа тех, кто может им пользоваться. Вспомните мой пример с войной: если воины вашего племени успешно отражают атаку врага, выгоду получают все жители деревни — и те, кто сражался, и те, кто остался в стороне. Именно противоречие между общественным характером выгод и частным характером издержек определяет сотрудничество в строгом смысле этого слова.

Ещё одним примером «неисключаемого» общественного блага служит радио- и телевещание. У радиовещания есть ещё одна интересная особенность: его ресурс практически неисчерпаем. Любой человек, имеющий радиоприёмник, может настроиться на волну, и сколько бы других людей ни принимали сигнал, возможность отдельного слушателя слушать передачу ничуть не пострадает. В этом отношении радио — необычный товар.

Многие природные ресурсы — например, рыболовные угодья, леса, чистая вода и чистый воздух — находятся в общем пользовании, однако они крайне ограничены. В своей фундаментальной работе, опубликованной в 1968 году, Гарретт Хардин объяснил, почему эксплуатация таких ресурсов делает их уязвимыми перед лицом «трагедии общин».

Возьмём, к примеру, чистый воздух — общее благо, которое люди раньше воспринимали как должное. Предприниматель строит завод, выбрасывающий в атмосферу углекислый газ наряду с диоксидом серы и другими токсичными загрязнителями. Ухудшение качества воздуха столь незначительно, что практически незаметно, к тому же последствия этого распределяются между всеми. С точки зрения предпринимателя, строительство завода вполне рационально: он получает прибыль, а платой за это становится лишь ничтожное снижение качества воздуха, которым он сам же и дышит.

Но затем строится ещё один завод… и ещё один. В конечном счёте способность биосферы поглощать загрязнения и самоочищаться оказывается исчерпанной. Люди начинают болеть, растения гибнут под воздействием кислотных дождей. Температура растёт, ледяные щиты Гренландии и Антарктиды тают, а поднимающийся уровень океана поглощает прибрежные города. Итогом рационального стремления к прибыли становится ухудшение положения всех без исключения. Таким образом, трагедия общин представляет собой ещё один вид провала сотрудничества, возникающего из-за противоречия между общественными выгодами и частными издержками.

***

В «Эгоистичном гене» Ричард Докинз писал:

«Если, подобно мне, [читатель] стремится к созданию общества, члены которого великодушно и самоотверженно сотрудничают во имя общего блага, ему нечего рассчитывать на помощь со стороны биологической природы человека. Давайте попробуем учить щедрости и альтруизму, ибо мы рождаемся эгоистами».

Спустя 32 года после выхода книги «Эгоистичный ген» Докинз вновь обратился к вопросу эволюции и морали в работе «Бог как иллюзия». Он продолжает считать, что двумя главными движущими силами социальной эволюции являются родственный отбор и реципрокный (взаимный) альтруизм. При этом он продолжает настаивать на теории, которую теперь называет теорией морали как «ошибки» или «побочного продукта». Вот как это, предположительно, работает:

«Наши предки имели возможность проявлять альтруизм только в отношении кровных родственников и соплеменников, реально способных отплатить добром за добро. Нынче это ограничение отпало, но шаблон поведения остался. Почему бы ему пропасть? Это — как сексуальное влечение. Мы так же не можем удержаться от жалости при виде несчастного рыдающего человека (даже если он нам не родственник и вряд ли отплатит добром за добро), как не можем не испытывать вожделение по отношению к привлекательному представителю противоположного пола (даже неспособному по каким-либо причинам к размножению). Оба этих чувства — ошибки дарвиновской эволюции, но какие драгоценные, прекрасные ошибки!».

Иными словами, все те сложные механизмы, с помощью которых наши «ультрасоциальные» общества поддерживают сотрудничество, сохраняют внутренний мир и борются с преступностью, организуют эффективное производство и доставку всевозможных товаров, а также совершают грандиозные свершения — вроде вывода МКС на околоземную орбиту, — всё это лишь «побочный продукт» естественного отбора, действовавшего в эпоху наших предков, когда мы жили небольшими группами, состоявшими из родственников и друзей.

Мысль о том, что современные сложные общества — это побочный продукт эволюции времён плейстоцена, столь же наивна, как и утверждение, будто наши удивительно эффективные и сложно устроенные тела — лишь побочный продукт естественного отбора, действовавшего на наших далёких предков, одноклеточные организмы, 3 миллиарда лет назад.

Современные национальные государства — результат многотысячелетней культурной эволюции, движимой острой конкуренцией между ними. Именно поэтому они достаточно эффективно функционируют. А вот когда в дело вступают родственный отбор и взаимный альтруизм, они, как правило, подрывают ультрасоциальность. Мы знаем эти явления под названиями «непотизм» (кумовство) и «кронизм» (фавортизм по отношению к «своим»).

***

Основная идея «Эгоистичного гена» легко может быть использована в корыстных целях людьми вроде Джеффа Скиллинга. Эгоистов естественным образом привлекают теории, постулирующие врождённый эгоизм человека. Такие теории даруют им чувство свободы, предоставляя карт-бланш на проявление эгоизма и жадности — и позволяя при этом чувствовать себя вполне комфортно.

Но моя критика «Эгоистичного гена» и теории «побочного продукта» не ограничивается тем, что они — пусть и невольно — служат сомнительным моральным оправданием для людей, желающих предаваться жадности. Концепция «эгоистичного гена» на самом деле не является научной теорией, поскольку представляет человеческую нравственность как случайный результат эволюции. В отличие от теории многоуровневого отбора, она не позволяет делать теоретические прогнозы, поддающиеся эмпирической проверке.

Теория «побочного продукта» также не предлагает практических путей к тому, чтобы сделать общество более альтруистичным, а также повысить уровень социального доверия и сотрудничества. Альтернативный подход, который я излагаю в этой книге, — это не просто более качественная теория. Она ещё и полезна. Она подсказывает, как разрабатывать меры, способствующие сотрудничеству между людьми — будь то в малых группах, в масштабах целого общества или на глобальном уровне. 

 

ГЛАВА 4

СОТРУДНИЧЕСТВО РАДИ КОНКУРЕНЦИИ: ЧЕМУ НАС УЧАТ КОМАНДНЫЕ ВИДЫ СПОРТА

Люди способны как вести себя как эгоистично, так и сотрудничать. Один и тот же человек может вести себя совершенно по-разному в зависимости от обстоятельств: в одной ситуации он будет выкладываться ради общей цели, а в другой — предпочтёт воспользоваться плодами чужих усилий, не внося собственного вклада (поведение «безбилетника» или «халявщика»). Командные виды спорта — это идеальная среда для сравнения факторов, побуждающих людей к сотрудничеству или, наоборот, к эгоизму. Команды ранжируются по количеству забитых мячей, числу побед и близости к титулу чемпиона. Ведётся подробная статистика индивидуальных показателей: набранные очки, подборы, результативные передачи и так далее. Спортивная статистика позволяет нам заглянуть в самую суть человеческой природы.

Именно такой подход использовал Джеймс Макгилл Бьюкенен (лауреат Нобелевской премии по экономике) в своей статье «Групповой отбор и командные виды спорта». Представьте себе баскетболистку, которая должна решить: самой бросать мяч в корзину или отдать пас партнёрше, у которой больше шансов на успех. Передача мяча повышает вероятность победы команды — то есть служит общему благу. Однако для самой спортсменки это сопряжено с издержками: снижаются её шансы на высокий личный результат внутри команды.

Это пример дилеммы, с которой люди сталкиваются постоянно. Все мы принадлежим ко множеству различных групп. Мы хотим, чтобы наша группа добилась успеха, но нас также волнует собственное положение внутри этой группы и в обществе в целом. Важно понимать, что «конкуренция» может принимать разные формы. Например, если вы работаете в компании, она конкурирует с другими фирмами на рынке, но в то же время вы лично соперничаете с коллегами внутри компании за повышение зарплаты, бонусы и продвижение по службе. И теория эволюции, помогающая нам осмыслить это явление, называется теорией многоуровневого отбора.

Наша баскетболистка оказывается именно в такой многоуровневой ситуации. Решение — бросать мяч самой или отдать пас — зависит от её личных качеств: командный ли она игрок или же стремится к личной славе? На её выбор также может влиять социальное окружение; именно поэтому один и тот же человек в одной ситуации может предпочесть сотрудничество, а в другой — поведение «безбилетника».

Чтобы понять, как можно склонить игрока к тому или иному выбору, давайте взглянем на ситуацию глазами владельца команды. Если мы хотим, чтобы команда выигрывала как можно больше матчей у соперников, нам следует привязать вознаграждение к успехам всей команды. В такой ситуации у нашей гипотетической спортсменки исчезает стимул тянуть одеяло на себя, ведь передача мяча партнёрше, находящейся в более выгодной позиции, повышает как шансы команды на победу, так и её собственное потенциальное вознаграждение. Когда групповые и индивидуальные стимулы полностью согласуются, люди гораздо охотнее идут на сотрудничество.

В реальном мире ни один владелец спортивной команды не платит всем игрокам одинаковую сумму. Ситуация отчасти зависит от страны, и здесь наблюдаются удивительные различия. В скандинавских странах, таких как Норвегия или Дания, люди отдают предпочтение эгалитаризму, поэтому высокие результаты вознаграждаются скромнее, чем в США. Но хотя общества по-разному относятся к неравенству, всегда существует предел, после которого неравное распределение перестаёт казаться справедливым. Когда люди чувствуют, что не получают причитающуюся им долю, они начинают отказываться от сотрудничества.

В команде, где один игрок — суперзвезда — зарабатывает в 10 раз больше своих товарищей, остальные начинают работать спустя рукава. В результате команды с большим неравенством в оплате труда выигрывают меньше матчей, чем те, где вознаграждение распределяется более справедливо.

Если даже в командных видах спорта, где важность слаженного взаимодействия и командного духа очевидна, не осознают разрушительного влияния неравенства на сотрудничество, то неудивительно, что мы принимаем неоптимальные решения и в других сферах человеческой деятельности, например в бизнесе. Вера в исключительную роль отдельной личности и сопутствующее ей пренебрежение к командной работе лежат в основе системы «ранжирования и увольнения». Представьте себе баскетбольную команду, которой управляют так же, как Джефф Скиллинг управлял компанией Enron. Скиллинг ранжировал бы всех игроков по количеству очков, отдавал бы львиную долю зарплатного фонда самому результативному игроку, а того, кто забросил меньше всех, — выгонял бы. Его не волновало бы, что «худший» игрок может играть ключевую роль в защите или делать больше всех результативных передач.

***

Элементарные формы командной работы встречаются уже у наших ближайших родственников — шимпанзе: они охотятся сообща, загоняя и убивая добычу, например обезьян-колобусов. Однако это ничто по сравнению с древними людьми, которые довели навыки скоординированной охоты до такого совершенства, что могли убивать опасных гигантов — туров или мамонтов.

Командная работа приносит ощутимую выгоду. Одинокий охотник может потратить много сил на погоню за кроликом, а в итоге получить лишь килограмм мяса. Когда же группа охотников забивает буйвола, они делят между собой почти полтонны мяса — примерно по 45 килограммов на каждого. Экономисты называют такую ​​арифметику «эффектом масштаба»: совместная работа группы позволяет значительно увеличить отдачу для каждого участника по сравнению с тем, чего они могли бы добиться, действуя в одиночку.

В современной экономике компаниям приходится решать всё более сложные задачи, требующие глубоких и разносторонних знаний, которыми невозможно овладеть в одиночку. Именно поэтому команды, объединяющие людей с различными, дополняющими друг друга навыками, легко превосходят по эффективности тех же специалистов, работающих поодиночке. Однако недостаточно просто объединить людей в команду и поручить им решение задачи. Команду необходимо тщательно формировать, подбирая оптимальное сочетание навыков. Иными словами, ей требуется разнообразие. В то же время участники команды должны разделять общие язык и культуру, что обеспечивает эффективную коммуникацию и координацию действий, а также способствует формированию взаимного доверия. Самое главное — организовать команду так, чтобы преодолеть «дилемму кооператора».

Различные формы конкуренции могут приводить к совершенно разным последствиям для сотрудничества. Всё зависит от уровня, на котором происходит соперничество: идёт ли речь о конкуренции между отдельными игроками внутри команды или о соревновании между командами. Это одно из важнейших положений теории многоуровневого отбора: внутригрупповая конкуренция подрывает сотрудничество, тогда как межгрупповая конкуренция, напротив, способствует ему.

Вернёмся к командным видам спорта и рассмотрим футбол — игру, в которой командное взаимодействие и сотрудничество между игроками имеют особое значение. В футболе у ​​каждого игрока есть своя специализация (нападающие, защитники, вратарь и т. д.). Исследования показывают, что команды, игроки которых чаще пасуют друг другу, выигрывают больше матчей. Если бы мы применили систему «ранжируй и увольняй», основываясь на количестве голов, забитых отдельными игроками, то разрушили бы команду: ведь первым делом пришлось бы выгнать вратаря и защитников.

С другой стороны, применение принципа «ранжируй и увольняй» к командам могло бы стать отличным способом повысить уровень сотрудничества внутри коллективов. По сути, именно так устроена система футбольных лиг, где каждый сезон команды, занявшие последние места, выбывают в низший дивизион.

***

Многоуровневая организация экономической и социальной жизни имеет глубокие последствия для эволюции человеческих обществ; и лишь сейчас, благодаря исследованиям в области культурной эволюции, мы начинаем осознавать всю глубину этого влияния. Ключевым теоретическим прорывом в этой новой дисциплине стала теория культурного многоуровневого отбора.

Что такое «культурная эволюция»? Культурную эволюцию можно определить, как изучение того, как и почему с течением времени меняется частота встречаемости культурных признаков. Что такое «культурные признаки»? Культура понимается здесь в самом широком смысле — как любая информация, передаваемая в обществе от человека к человеку. Так, сведения о съедобных ягодах и грибах, которые родители и другие старшие передают молодёжи, являются частью культуры. К культуре также относятся знания об изготовлении орудий труда, сказания и песни, танцы и ритуалы, а также «нормы» — правила поведения. По сути, под это определение подпадает любая информация, которой обмениваются члены общества. Культурный признак подобен мему — термину, введённому Ричардом Докинзом; обычно мем определяют как «идею, модель поведения или стиль, распространяющиеся от человека к человеку в пределах культуры». Докинз предположил, что мемы — это культурные аналоги генов, то есть самовоспроизводящиеся единицы культуры.

Однако процесс передачи культурных признаков существенно отличается от репликации генов. Он может происходить просто путём наблюдения и подражания, а может включать активное обучение и, возможно, даже многократное повторение. «Илиада» Гомера передавалась устно через многие поколения странствующих сказителей, прежде чем была записана. Примечательно и то, что культура может храниться вне человеческого мозга. Она передаётся на таких носителях, как бумага, а также с помощью компьютеров.

Чтобы сделать обсуждение более конкретным, давайте рассмотрим определённую культурную черту: социальное доверие. Социальное доверие формирует между гражданами взаимные связи, побуждая их идти на потенциально выгодные, но рискованные сделки и участвовать в коллективных начинаниях, создающих общественные блага. Стандартный вопрос, который социологи задают при изучении социального доверия, звучит так: «В целом, считаете ли вы, что большинству людей можно доверять, или же в отношениях с людьми следует проявлять осмотрительность?» Респондентам предлагается выбрать один из 4 вариантов ответа: «всегда доверяю», «обычно доверяю», «обычно не доверяю», «никогда не доверяю».

Очевидно, что на наше решение о том, стоит ли доверять конкретному знакомому человеку, влияет наш предыдущий опыт общения с ним. Казалось бы, это делает доверие сугубо индивидуальным феноменом. Но как быть с доверием к незнакомцу — человеку, с которым нас не связывает никакая история отношений? Оказывается, люди — даже в рамках одной социальной группы — весьма существенно различаются по своему отношению к этому вопросу. Более того, конкретные встречи с людьми лишь незначительно влияют на уровень нашей доверчивости. Подобные установки отличаются поразительной устойчивостью. На самом деле, важнейшим фактором, определяющим уровень «обобщённого доверия» у человека, является отношение к этому вопросу его родителей. А это позволяет рассматривать обобщённое доверие как черту, передаваемую культурным путём.

***

Разобравшись с культурой, перейдём ко многоуровневому отбору. В разных обществах может наблюдаться совершенно разное распределение взглядов на социальное доверие. Существуют общества с высоким и низким уровнем доверия, и этот аспект национальной культуры также имеет свои последствия. В частности, общества с высоким уровнем доверия, как правило, более успешны: в них лучше налажено управление, выше экономическая продуктивность, да и жить в них или посещать их просто приятнее.

Поскольку культурные черты имеют последствия, они подвержены отбору. Один из важнейших выводов теории культурного многоуровневого отбора заключается в том, что факторы отбора, влияющие на частоту встречаемости культурных признаков, могут действовать в противоположных направлениях — в зависимости от того, рассматриваем ли мы отбор на уровне индивидов или на уровне социальных групп.

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, рассмотрим такое качество, как храбрость. Воины, которые в бою выходят на передовую и отважно противостоят врагу, подвергаются гораздо большему риску получить ранение или погибнуть, чем трусы, предпочитающие держаться позади и бежать при первых признаках опасности. Согласно наивному эволюционному доводу, в каждом поколении будет гибнуть больше храбрых юношей, чем трусливых; это означает, что они не смогут создать семью и оставить потомство. В результате в каждом последующем поколении будет становиться всё меньше храбрых мужчин, и со временем этот признак исчезнет под действием естественного отбора.

Однако на этот вопрос можно взглянуть иначе. Племена, в которых много храбрых воинов, с гораздо большей вероятностью будут побеждать в битвах и войнах племена, где преобладают трусы. Поскольку поражение может обернуться для племени катастрофическими последствиями — вплоть до полного уничтожения, — логично ожидать, что храбрость, напротив, будет распространяться.

Какой из этих доводов верен? Согласно теории многоуровневого отбора — ни тот, ни другой. Оба дают лишь неполный ответ. Естественный отбор может действовать одновременно и на отдельных индивидов внутри групп, и на группы в целом.

Внутри каждого племени трусы оказываются в более выгодном положении, чем храбрецы, и их доля в каждом поколении в среднем растёт. Но в то же время, трусливые племена уничтожаются храбрыми. Какой из этих процессов перевесит, зависит от множества факторов. Доля храбрецов будет уменьшаться или увеличиваться в зависимости от того, какая сила отбора окажется мощнее: та, что действует на индивидов, или та, что действует на группы.

Эти рассуждения кажутся вполне логичными. Но как определить, в какую сторону склонится чаша весов? К счастью, теория многоуровневого отбора располагает мощным математическим инструментарием, позволяющим понять, как у людей могли сформироваться такие качества, как храбрость, доверие и склонность к сотрудничеству. Это полноценная теория в строгом научном смысле, поскольку она опирается на надёжный математический фундамент, в основе которого лежит небольшая, но весьма значимая формула — уравнение Прайса.

Признак, способствующий кооперации, будет эволюционировать (то есть его распространённость в популяции будет расти), если:

Предположим, существуют два типа людей: склонные к сотрудничеству (кооператоры) и «безбилетники» (те, кто пользуется плодами чужого труда, не внося собственного вклада). Они живут в племенах (или группах). В племенах обычно присутствуют представители обеих категорий, хотя соотношение может варьироваться: в одних племенах кооператоров больше, в других — меньше. Внутри племён индивиды конкурируют друг с другом, и кооператоры, как правило, проигрывают «безбилетникам». В результате в среднем кооператор оставляет меньше потомства, чем «безбилетник». Дети кооператоров обычно тоже становятся кооператорами, а дети «безбилетников» — «безбилетниками». На данном этапе неважно, почему так происходит: дети могут наследовать от родителей гены, определяющие склонность к кооперации, или же родители могут сами обучать их сотрудничеству; возможна и комбинация генетических факторов и обучения. Уравнение Прайса применимо в обоих случаях.

Племена также конкурируют друг с другом. Такая конкуренция может быть прямой — например, когда племена воюют между собой. Чем больше в племени кооператоров, тем выше вероятность того, что оно одержит победу в битве, нанесёт урон врагу и захватит его территорию. Возможна и косвенная конкуренция. Например, условия окружающей среды могут быть настолько суровыми, что любая группа рискует столкнуться с катастрофой (голодом, засухой или наводнением) и полностью исчезнуть. Однако племена с большим числом кооператоров более устойчивы и имеют больше шансов пережить подобное бедствие. Выжившие затем заселяют освободившуюся территорию, сменяя исчезнувшее племя, — до тех пор, пока не случится новая катастрофа. В любом случае (будь то прямая или косвенная конкуренция) более высокая доля кооператоров позволяет племени выживать и процветать за счёт соседей.

Что произойдёт с общей долей кооператоров в этой модели? Увеличится ли численность кооператоров или они вымрут? Однозначного ответа не существует. Исход определяется не одним фактором. Нам необходимо сравнивать интенсивность конкуренции на разных уровнях. На индивидуальном уровне нас интересует, насколько невыгодно быть кооператором.

Предположим, например, что кооператоры — это отважные воины, чьи шансы выжить и вырастить потомство на 5% ниже, чем у «безбилетников». При прочих равных условиях это означает, что приспособленность кооператора на 5% ниже, чем у «безбилетника». Цифра кажется небольшой, но при отсутствии противодействующей силы кооператоры будут постепенно вытеснены из популяции.

Однако кооператоры повышают шансы всего племени на выживание. Допустим, замена одного «безбилетника» на кооператора в племени увеличивает вероятность выживания этого племени на 0,0001. Это означает, что племя, в котором насчитывается 600 кооператоров и 400 «безбилетников», будет иметь на 2% больше шансов пережить катастрофу, чем племя с обратным соотношением. Опять же, преимущество может показаться незначительным, но эти проценты суммируются на протяжении многих поколений.

Более того, важна не столько абсолютная величина этих показателей, сколько их соотношение. Очевидно: чем меньше проигрыш кооператоров по сравнению с «безбилетниками» и чем сильнее влияние кооператоров на вероятность выживания племени, тем выше вероятность распространения кооперации.

Вот пример того, как работает эта логика. Мы начинаем с 4 групп, в каждой из которых по 5 особей. Закрашенные кружки обозначают кооператоров, а незакрашенные — «безбилетников». В одних группах кооператоров больше, в других — меньше, но в целом мы начинаем с равного количества (по 10) представителей обоих типов.

Сначала особи конкурируют внутри групп, в результате чего в каждой группе один кооператор выбывает, а его место занимает «безбилетник». Внутригрупповая конкуренция приводит к сокращению числа кооператоров (с 10 до 6). Однако затем наступает этап межгрупповой конкуренции. Группы, в которых не осталось кооператоров или остался лишь 1, полностью исчезают. Группе с 2 кооператорами, напротив, удаётся выстоять и воспроизвести себя. Но наилучших результатов добивается группа с наибольшим числом кооператоров. Она не просто воспроизводит себя, но и создаёт 2 дополнительные копии, которые занимают территории, освободившиеся после вымирания других групп. Заметим, что от этого расширения выигрывают и кооператоры, и «безбилетники» из самой «кооперативной» группы: численность особей обоих типов утраивается (с 3 до 9 кооператоров и с 2 до 6 «безбилетников»). В итоге общее число кооператоров достигает 11, что на 10% превышает исходный показатель. В данном примере межгрупповая конкуренция оказывается сильнее внутригрупповой.

Но соотношение коэффициентов конкуренции — это лишь часть картины (то, что стоит в правой части формулы). А что же находится в левой?

Как хорошо известно эволюционистам, «топливом» для эволюции служит изменчивость. Можно представить два крайних сценария. В первом случае вся изменчивость сосредоточена внутри групп (в каждой группе одинаковое количество закрашенных и незакрашенных кружков):

Как и прежде, на первом этапе доля кооператоров в каждой группе снижается. Однако на втором этапе ничего не происходит. Поскольку во всех группах одинаковое число кооператоров, вероятность их исчезновения или, наоборот, выживания и размножения у всех групп абсолютно одинакова. На втором этапе число кооператоров и «безбилетников» не меняется. Если объединить оба этапа, мы увидим, что общая доля кооператоров уменьшилась. Ещё через несколько шагов они полностью вымрут.

Во втором крайнем сценарии, напротив, мы делаем группы максимально различными. Все кооператоры собраны в одних группах, а все «безбилетники» — в других:

Теперь на первом этапе внутригрупповой конкуренции ничего не происходит, так как внутри групп отсутствует изменчивость, на которую мог бы действовать отбор. Каждая группа внутренне однородна. Но затем, при переходе к межгрупповой конкуренции, группы, не склонные к кооперации, исчезают. В этом примере кооператоры полностью вытесняют «безбилетников» всего за одно поколение!

В реальном мире большинство ситуаций носит промежуточный характер, поэтому решающее значение имеет баланс между внутренней изменчивостью групп и различиями между ними. Именно поэтому в левой части формулы присутствует отношение межгрупповой дисперсии к внутригрупповой. Уравнение Прайса точно показывает, как эта структура изменчивости в сочетании с относительной величиной коэффициентов отбора определяет, распространится ли признак кооперации. Чем больше отношение дисперсий в левой части и чем меньше отношение сил отбора в правой, тем легче выполняется это неравенство и тем вероятнее распространение кооперации.

Самый важный вывод, вытекающий из уравнения Прайса, заключается в том, что ключ к эволюции кооперации — это то, как именно кооператоры и некооператоры распределены по группам. Даже весьма незначительные преимущества на уровне группы могут перевесить издержки кооперации, если кооператорам удаётся каким-то образом держаться вместе.

Общая идея такова: когда кооператоры взаимодействуют преимущественно с другими кооператорами, а «безбилетники» — с такими же «безбилетниками», признаки, способствующие кооперации, распространяются легче. Если популяция разделяется на кооператоров и «безбилетников», конкуренция на уровне групп неизбежно становится гораздо более острой. Подобное тянется к подобному — а затем некоторые группы вымирают.

***

До сих пор, обсуждая сотрудничество, храбрость и доверие, я оставлял в стороне вопрос о том, как именно передаются эти качества — генетически, культурно или и так, и так. Уравнение Прайса работает одинаково при любом механизме наследования. Однако теперь следует рассмотреть генетическую и культурную эволюцию по отдельности. Как мы вскоре убедимся, переход от генетической эволюции к культурной кардинально меняет картину и объясняет, почему люди — непревзойдённые мастера сотрудничества.

Начнем с генетических признаков. Вспомним: чтобы развивалось сотрудничество, необходимо, чтобы группы максимально различались между собой. Один из эволюционных факторов, создающих такое разнообразие, — это простая случайность. Вернёмся к схеме, иллюстрирующей баланс между внутригрупповым и межгрупповым отбором:

Обратите внимание: когда самая успешная группа (верхняя в среднем столбце) воспроизводит себя, она не создаёт 3 идентичные копии. Всего было 9 кооператоров (и 6 «безбилетников»), но они распределились случайным образом: в одной группе оказалось 4 кооператора, а в другой — всего 2. Иными словами, случайность порождает вариативность.

Проблема в том, что случайность — довольно слабый фактор, особенно когда речь идёт о больших группах. Представьте, что вы подбрасываете 5 монет. Не так уж сложно добиться того, чтобы выпало 5 «орлов» или 5 «решек». В среднем такой результат должен выпадать 1 раз на 16 попыток. Но если подбрасывать 100 монет, вероятность того, что все они выпадут «орлами» или «решками», практически нулевая. Таким образом, случайное распределение — не лучший способ создания значительных различий между большими группами.

Силой, противодействующей изменчивости и делающей группы более похожими друг на друга, является миграция. Представьте себе стакан, разделённый на 2 части тонкой перегородкой. Налейте в одну половину кофе, а в другую — молоко. Затем осторожно уберите перегородку. Поначалу будет видна чёткая граница между белой и чёрной зонами. Однако со временем молекулы начнут диффундировать в обоих направлениях, и довольно скоро содержимое стакана приобретёт однородный цвет. Миграция популяций действует так же, как диффузия: она постепенно сближает различные группы, делая их в конечном счёте идентичными. Даже незначительная миграция способна быстро устранить различия.

Как только у наших предков сформировалась культура, перед ними открылся совершенно новый мир культурной эволюции. Это также сделало возможной эволюцию признаков, передаваемых культурным путём, посредством многоуровневого культурного отбора.

Механизму многоуровневого отбора гораздо проще действовать на культурные варианты, чем на гены. Люди — мастера подражания. Мы меняем своё поведение, наблюдая за окружающими. На нас также легко влияют успех и престиж. Всегда выгоднее строить своё поведение по образцу большинства соплеменников, одновременно обращая внимание на самых успешных членов группы. Таким образом, подражание делает членов одной группы более похожими друг на друга. Иными словами, оно устраняет внутригрупповые различия. В то же время, разные группы обычно приходят к совершенно разным моделям поведения, в результате чего межгрупповые различия возрастают. Перемещение людей между группами оказывает гораздо меньшее влияние на межгрупповое культурное разнообразие, поскольку новоприбывшие (или их дети) культурно ассимилируются, перенимая модели поведения, принятые в новой группе. Эта особенность передачи культуры делает культурный групповой отбор гораздо более мощной силой, чем генетический групповой отбор.

Таким образом, движущей силой эволюции сотрудничества является конкуренция между группами. Это могут быть команды, коалиции, даже неформальные объединения без чётких границ или целые общества. Какую бы форму ни принимали группы, для развития сотрудничества необходима именно конкуренция на коллективном уровне. Мы сотрудничаем, чтобы конкурировать.

Для достижения успеха группы должны подавлять внутреннюю конкуренцию. Поэтому равенство участников группы — важнейший фактор, способствующий сплочённости и сотрудничеству, а значит, и способности группы одерживать верх над соперниками. Этот вывод непосредственно вытекает из уравнения Прайса.

Ещё одно интересное следствие уравнения Прайса касается важности культурного разнообразия на уровне групп. Вспомните: исходным материалом для эволюции служит изменчивость. Когда разным командам, фирмам, этническим группам или целым обществам позволяют экспериментировать с различными методами действий, появляется возможность выявить наиболее эффективные из них. Впоследствии лучшие практики могут быть отобраны — либо в ходе слепой эволюции, либо путём сознательного выбора. Было бы ошибкой принуждать всех действовать одинаково, поскольку это остановило бы эволюцию. 

 

ГЛАВА 5

«БОГ СОЗДАЛ ЛЮДЕЙ, А СЭМ КОЛЬТ СДЕЛАЛ ИХ РАВНЫМИ»: КАК ДРЕВНИЕ ЛЮДИ УСМИРЯЛИ АЛЬФА-САМЦОВ

Рекорд скорости подачи мяча в истории Главной лиги бейсбола на данный момент принадлежит Альбертину Аролдису Чапману де ла Крусу. Чапман, уроженец Кубы, выступающий за команду «Цинциннати Редс», заслуженно получил прозвище «Кубинская ракета». Его фастболы летят со скоростью более 160 км/ч. Это почти так же быстро, как камень, выпущенный из катапульты.

Люди — непревзойдённые метатели. Обезьяны способны бросать ветки, гнилые фрукты и экскременты, но они не используют метательные снаряды как смертоносное оружие на охоте или в бою.

Способность бросать камни, вероятно, столь же древняя, как и само человечество. Homo habilis, появившийся 2,3 миллиона лет назад, вряд ли умел метать предметы намного лучше шимпанзе. Однако у первых Homo erectus, живших почти 2 миллиона лет назад, плечевой пояс был уже приспособлен для метания. А 1 миллион лет назад человеческий мозг, вероятно, уже был способен обеспечивать точное прицеливание. Метание камней защищало нас от крупных хищников. Отпавшая необходимость лазать по деревьям открыла путь к формированию прямохождения, необходимого для бега на длинные дистанции, освободила руки для ношения и использования предметов, а также позволила плечевому поясу адаптироваться к метанию.

***

Град тяжёлых камней, брошенных слаженно действующей группой из дюжины и более человек, — весьма эффективная оборонительная тактика даже против самого грозного хищника. Однако брошенный камень не может надёжно убить убегающую антилопу. Прежде чем люди смогли стать успешными охотниками на крупную дичь, им потребовалось более совершенное оружие.

Такое оружие развивалось на протяжении сотен тысяч лет в эпоху плейстоцена. К нему относились, прежде всего, копья: их наконечники обжигали на огне, а затем снабжали каменными остриями (брошенное копьё обладает гораздо большей пробивной силой, чем камень). С появлением современного Homo sapiens метательное оружие стало ещё более совершенным. Праща позволяла метать камни быстрее и на большее расстояние, а копьеметалка (атлатль) обеспечивала те же преимущества при метании дротиков. Особо эффективным оружием стал лук, появившийся примерно 70 000 лет назад в Южной Африке. Он господствовал на протяжении десятков тысяч лет, становясь всё более совершенным и смертоносным. Лук окончательно утратил своё значение лишь с распространением огнестрельного оружия после 1500 года н.э. — совсем недавно по меркам эволюции человека.

Метательное оружие — одна из важнейших технологий, определивших ход эволюции человека, однако ему редко отдают должное.

***

Существует одно весьма примечательное различие между людьми, с одной стороны, и шимпанзе с гориллами — с другой. В отличие от наших ближайших биологических сородичей, люди склонны к эгалитаризму. В каждой группе горилл, например, есть доминирующий самец, который правит железной рукой. Он решает, когда и куда перемещаться группе, поддерживает порядок и является единственным, кто спаривается с самками этой группы. Поскольку соотношение полов при рождении составляет 1:1, а у каждого альфа-самца имеется несколько партнёрш, большинству самцов приходится обходиться без спаривания.

Для шимпанзе также характерна деспотичная социальная структура, хотя она и устроена совершенно иначе, чем у горилл. Шимпанзе живут большими группами, в которых численность самцов и самок примерно равна. Существуют две линейные иерархии: одна для самцов, другая для самок. Самцы намного крупнее и сильнее, поэтому все самки подчиняются любому взрослому самцу. Альфа-самец бьёт всех остальных, бета-самец бьёт всех, кроме альфы, и так далее. Самцы, занимающие высокое положение в иерархии, получают гораздо больше возможностей для спаривания и становятся отцами большинства детёнышей в группе.

Социальная структура людей, живущих в небольших сообществах, существенно отличается. В отличие от шимпанзе, мужчина и женщина у людей образуют устойчивый союз, часто сохраняющийся на всю жизнь. Как и самцы шимпанзе, молодые мужчины конкурируют за статус. Их соперничество часто принимает форму угроз и драк. Но мужчины не выстраивают иерархию доминирования, основываясь исключительно на бойцовских качествах. Сильным и агрессивным мужчинам не позволяют притеснять более слабых членов группы.

При первых признаках склонности к тирании группа начинает применять довольно мягкие санкции: сплетни, критику и насмешки. Если претендующий на лидерство человек пытается отдавать приказы, его могут просто игнорировать. В конечном счёте, если «выскочка» не унимается, санкции становятся более суровыми: от остракизма вплоть до убийства (хотя, возможно, правильнее было бы назвать это смертной казнью).

Трудно представить, как эгалитаризм мог сформироваться без метательного оружия.

В Америке есть поговорка: «Бог создал людей, но Сэм Кольт сделал их равными». На самом деле метательное оружие уравняло людей (как мужчин, так и женщин) ещё за миллион лет до появления «Великого уравнителя» Кольта. Группа людей, вооружённых камнями (вспомните, что побивание камнями — один из древнейших видов смертной казни) или, что ещё лучше, копьями и луками со стрелами, может легко расправиться с выскочкой почти без риска для себя.

***

Изобретение смертоносного оружия снизило интенсивность отбора по признаку физической силы — просто потому, что мужчина, вооружённый луком и стрелами (или револьвером «Кольт»), ничем не уступает другому мужчине, имеющему такое же оружие. Навык и умение значат больше, чем грубая физическая мощь. Тщедушный Давид сразил гиганта Голиафа метким выстрелом из пращи. В результате ослабления давления отбора разница в размерах и силе между мужчинами и женщинами у людей оказалась наименьшей среди всех человекообразных обезьян.

Поскольку смертоносное оружие во многом нивелировало значение физической силы, акцент сместился в сторону отбора по уровню социального интеллекта. Лучший способ справиться с агрессивным и склонным к насилию выскочкой — это создать коалицию; в идеале вся группа должна прийти к единому мнению, что агрессор должен умереть. Таким образом, создание и укрепление коалиций — это обратная сторона эгалитаризма, поддерживаемого благодаря наличию смертоносного оружия.

 

©Peter Turchin

Оригинал можно почитать тут.